8 глава

– Перевёл? – спрашиваю удивлённо. – На всё? И на операцию, и стационар? Сколько, мама?

Она с досадой стучит пальцами по столу.

– Всю сумму, дочка. Всю и даже немного больше, – улыбается сконфуженно. – На чай, наверное.

Я отставляю чашку. Бергамот, яблочный пирог, корица – всё домашнее, мамино, знакомое. Только разговор ушел совсем не туда.

– Ну почему мимо меня? Почему вот так вот, тихой сапой?

– Я уже сказала тебе.

Смотрю мимо неё на прямоугольник окна, в котором шевелятся на ветру цветущие тополя, и недоумеваю в который раз. Денег всем, кому угодно, кроме меня.

Вот так вот, значит.

– И с какого именно счёта? Мама, ты понимаешь, мне нужно знать, откуда он перевёл тебе денег и конкретно сколько…

Родительница недоумевает не меньше моего.

– Зачем тебе?

Эх, не хотела я её расстраивать.

– Дело в том, что… – вздыхаю тяжко.

Признание даётся тяжело. Точно я признаю сь в каком-то горьком проигрыше… наверное, так оно и есть. Я всю жизнь считала свою семью, своего мужа собственной заслугой, достижением, а сейчас оно обнулилось, и нечем здесь хвастать. Тем более, когда я знаю наверняка, что мама безумно расстроится.

– Я подала на развод.

Родительница ахает, её глаза округляются, и она едва не отталкивает от себя тарелку с пирогом. Смотрит на меня совершенно диким взглядом.

– Фая, как? Почему? Что творится? Зачем? Я не понимаю, что происходит...

– Я тоже не понимаю, мама. Поэтому мне нужно знать, откуда он переводил тебе деньги, потому что делить имущество Чарский не хочет. Он спрятал все активы, всё его имущество от и до было куплено на имя его любовницы. И даже наша с ним квартира, в которой мы живём. Жили до недавнего времени.

Мама приоткрывает рот, глядя на меня в таком ужасе, точно я сообщила ей, что переезжаю в Пакистан волонтёром в тифозный лазарет.

– Фаечка, что ты такое говоришь? Какой развод? Какая любовница, Фая?

– Та, от которой у него двое сыновей. Пятнадцати лет.

– Откуда ты знаешь? – хмурится она, продолжая держаться за грудь, точно хочет успокоить расшалившееся сердце. – Быть может, это обман, поклёп. Не может Филипп так с тобой поступать. Я не верю, не верю!

– Мам, это не про веру. Я знаю, что так и есть. Ездила к нему в больницу, и эта женщина заявилась туда же. Начала меня упрекать в том, что я плохая жена. Представляешь, она считает женой себя… Правда, сам Филипп называет её походной. Но при этом все его деньги на ней, все счета на ней. Мне он не собирается оставлять ничего, разве что…

– Разве что… что? – мама хватается за это с такой надеждой, что мне становится неловко.

– Дом, – говорю почти спокойно. Теперь, когда главная новость сказана, подробности произносятся уже куда легче. – Он купил дом. Моя юристка нашла. Теперь мне даже интересно, с какой целью он это сделал: чтобы меня подразнить, или похвастаться своими средствами. Семнадцать миллионов кадастровой стоимости.

– Семнадцать миллионов… – снова ахает мама.

Я не знаю, чему она удивляется больше: сумме или тому, что у нашего полковника она, в принципе, есть.

Я киваю.

– Да, это только кадастровая стоимость его покупки.

– Ну он же… конечно, он не ведёт бизнес, но у него же ценные бумаги. Ты говорила. И помнишь дедушкино наследство? Дед же у него был какой-то важной шишкой в обкоме, из старых польских аристократов. В своё время он какие-то там семейные драгоценности не стал государству сдавать, а скрыл, сохранил для потомков.

– И ты думаешь, он купил дом на эти драгоценности?

Мама пожимает плечами.

– Я не знаю, дочь. Я уже ничего не знаю. Ты меня так шокировала, что я не соображаю даже, как на всё это реагировать.

Она поднимается, берёт чайник, хотя чай ещё не допит, доливает себе кипятка. Она всегда так: если плохо, нужно поправить штору, протереть крошки, ровно нарезать пирог.

– И тем не менее, мам, – настаиваю. – С какого счёта он переводил тебе деньги? Скажи, это важно не только для меня, но и для твоих внучек.

– Ну, их-то он не тронет. Их-то он ничем не обидит, – на этот раз она смотрит на меня почти что с детским упрямством. – Он ни в чём своим девочкам не отказывает. Это ты и без меня знаешь.

– Знаю, – выдыхаю устало. – И знаю, что он умеет быть щедрым, когда ему удобно. Только мне сейчас нужна не характеристика для доски почёта, а информация для суда.

– Фая, ну какой суд с родным человеком?

– С родным человеком у меня был бы разговор. А с Чарским теперь суд.

Мама вздрагивает от моего тона. Ей не нравится, что я называю мужа так. Не Филиппом, не зятем, не хорошим человеком, который помог с квартирой и всегда спрашивал про её давление. Чарским. Чужим мужчиной с любовницей, сыновьями и спрятанными деньгами.

Не знаю, как ещё просить ее рассказать мне, что к чему. Вся эта сцена выглядит так, как будто она и сама покрывает любимого зятя, благодарная за помощь с деньгами и когда-то с квартирой, за безвозмездную помощь, ведь Филипп никогда ничего не требовал от неё взамен, разве что её чудесного яблочного пирога, когда приезжал в гости изредка.

– Я поговорю с ним, – произносит она запальчиво.

– О чём, мама? – мои брови невольно сходятся на переносице. – Это наши с ним, я полагаю, проблемы.

– Да, ты права, – выдыхает родительница так же торопливо, опомнившись. – Прости. Не думала, что узнаю когда-либо, это просто из ряда вон, Фая!

– Просто Филипп решил всё за меня.

– Ну зачем же тогда… как, господи, в голове не укладывается.

– Мама, пожалуйста. С какого счёта он перевёл тебе деньги?

Она вздыхает, глядя на меня виноватыми глазами.

– Ну, он не совсем перевёл, Фаинька.

Я медленно моргаю.

– В каком смысле – не совсем?

Мама облизывает пересохшие губы. Смотрит на дверь кухни, потом на окно, потом опять на свои руки.

– Он прислал мне женщину. И уже она привезла мне наличкой всю сумму. Вон, – кивает в угол кухни, где стоит большая спортивная сумка.

Сумку я замечаю только сейчас. Чёрная, с серыми вставками, чужая среди маминых табуреток, фикуса и фарфоровых блюдец.

– Наличкой, – сглатываю. – Какая ещё женщина?

Мама улыбается почти так же, как недавно на пороге, встречая меня в фартуке с мукой на щеке.

– Леночка. Очень милая, улыбчивая, а такая приветливая…

У меня холодеет спина.

– Мама, ты её документы видела? Расписку брала? Она хоть сказала, от кого конкретно деньги?

– Фаина, ну какие документы… – растерянно шепчет мама. – Она сказала, что от Филиппа. Что он просил меня не волноваться и готовиться к операции. Да и Филипп по телефону уверил во всём. Так что… Я не знаю, кто она, – быстро мотает головой. – Правда. Думала, помощница. У военных же бывают помощницы, секретари, доверенные лица… А что, это проблема, Фая? Или ты просто ругаешься на меня, что деньги попросила? Филипп помог, а Леночка привезла всё, он же сам не может. Не пойму, чего ты переживаешь так, как будто не рада за меня.

– А Леночка эта, – спрашиваю глухо, – случайно не с дорогой сумочкой и не с ключами от розового порше к тебе заявилась?