9 глава

– Ты думаешь, это она? Та самая женщина, его… любовница? – на последнем слове она кривится, как от нецензурщины.

– Брюнетка лет сорока шести, в брендовых шмотках с френчем, нарощенными ресницами и кирпичным румянцем, – перечисляю, и хабалистая Леночка встает передо мной воспоминанием во все красе.

Родительница кивает, глядя на меня, как на второе пришествие.

– Гадость какая, Фай. А ты как узнала вообще?

– Леонид, – признаю сь. – Помнишь моего ухажера из старших классов?

– А, этот… – она прищуривается. – Ну, он до сих пор по тебе сохнет, даже не женат в его-то годы. Ему-то и на руку, если ты свободна будешь, отчаянный какой…

– Мам, тут далеко не только его слова.

– Да уж, – выдыхает она глухо, отодвигая от себя тарелку, – это я уже поняла. И что теперь делать-то?

– Делить имущество и разбегаться, как в море корабли.

Она смотрит на тарелку с пирогом, как будто хочет разглядеть там ответ на все свои вопросы.

– А двадцать лет, а любовь? А дети?

– Дети уже достаточно взрослые, чтобы понять, что к чему, мам.

Родительница долго молчит и крутит чашку за ручку. Чай остыл, лимонная долька прилипла к стенке, а пирог так и лежит нетронутым. Не пригодился. Раньше я бы забрала кусок с собой, завернула в фольгу, поцеловала маму и вернулась домой в нашу огромную квартиру, где каждая занавеска и каждая рамка на полке выбраны моими руками.

Теперь от мысли об этой квартире меня передергивает. Нашей она никогда не была.

И это наводит на определенные мысли.

– Фаина, – мама поднимает глаза. – Ты только глупостей не делай. С Филиппом надо аккуратно, у него ведь звание и связи. А то, если обидится — мало не покажется никому из нас.

– Он уже обиделся.

– Ты понимаешь, о чем я. Ты ведь одна, Фая. Подумай.

– Спасибо, мамуль, очень бодрит.

Она морщится, и я сразу жалею о своей резкости. Ведь не она положила нашу жизнь к ногам чужой женщины, и не она отправила эту самую женщину к больной матери с сумкой наличных. Но сидеть дальше за круглым столом, нюхать корицу и слушать про осторожность я больше не могу.

– Мне пора.

– Куда ты сейчас? Останься, я суп разогрею.

– Не хочу супа, спасибо.

– Тогда просто посиди.

Но я поднимаюсь, беру сумку и телефон. Ремешок цепляется за спинку стула, и эта мелочь невероятно раздражает. нервы ни к черту.

– Заеду в квартиру.

– В какую?

– В брачную, мам. В старую добрую крепость имени походной жены.

Мама открывает рот, но не сразу находит слова.

– Зачем?

– Посмотреть, что ещё там давно не моё. Раньше я никогда не лезла в дела Филиппа и его бумаги, но сейчас самое время.

Взгляд у нее становится такой, что я почти слышу ее невысказанное: не надо, потерпи, не ройся. Женщины маминого поколения всегда умели терпеть. Промолчи, пережди, не рушь, мужчина ведь обеспечивает, мужчина – главный и все решит. Так они и жили.

Не понимаю, как выжили.

– Фая, ну зачем? Это может быть опасно.

Ну вот, началось.

– Опасно было верить ему на слово.

Уже у двери прошу маму скинуть мне номер Леночки, если есть. Оказалось, есть. Мама мнется, поправляя полотенце на плече.

– А ты не будешь с ней ругаться?

– Постараюсь начать не с этого.

Такси едет через полгорода. В голове звенит только одно: нужно найти хоть что-то, что можно будет использовать против Чарского в суде. Источники доходов, справки, бумаги, все следы его щедрости, неприличной для военного.

И он не задобрит меня щедростью по отношению к моей матери. Это выглядит... глупой взяткой.

Я выведу мужа на чистую воду. Должна.

Филипп всегда хранил важное в собственном кабинете. Там, где темный стол у окна, книжные полки, портрет какого-то предка в царской еще военной форме и наградные коробки. Его особое место. Я заходила туда редко: принести кофе, или прибраться, а мужские бумаги меня не касались. И мужу было удобно, когда жена не задавала лишних вопросов…

У подъезда всё привычно. Консьержка Марина Павловна отрывается от журнала.

– Фаина Ивановна! Давненько вас не видно. Про Филиппа слышала, беда какая.

– Здравствуйте, Марина Павловна.

– Вы держитесь.

Улыбаюсь коротко.

Она хочет сказать еще что-то, но я уже иду к лифту. В зеркальной стенке отражается женщина с собранными волосами и лицом, которому срочно нужен сон. Или отпуск. Я отворачиваюсь.

Дверь открывается, и меня встречает запах дома: полироль, кофе, мужской парфюм и тонкий след чужих духов. Не моих. И я замираю на пороге, прислушиваясь.

Тишина.

В прихожей стоят кроссовки Ники, туфли Лии, фуражка Филиппа на полке. Снаружи всё по-прежнему наше. Да только факты упрямо говорят, что это давно не так.

В гостиной солнечно, а на диване лежит плед, который мама подарила на Рождество. На стене фотографии: девочки на море, Лия с дипломом, Ника на конном турнире, мы четверо возле елки. Целая витрина благополучия, а по факту…

Отворачиваюсь и иду дальше.

Дверь в кабинет закрыта, но не заперта. Филипп никогда не ставил замков, ведь ему хватало одного взгляда, чтобы я не трогала лишнего. Смешно... двадцать лет брака, а я в его кабинете всегда чувствовала себя посетительницей.

Открываю ящики стола. Там канцелярия, визитки, страховки, старые конверты, гарантийные талоны. Ничего интересного. Нижний ящик закрыт. Я приседаю перед шкафчиком и нахожу сейф – серый, встроенный, с цифровой панелью. Вот оно…

Ввожу день рождения Лии – отказ. Ники – отказ.

Свой день рождения Филипп тоже не поставил.

– Ну давай, полковник, – бормочу тихо. – Не усложняй.

Пальцы набирают дату нашей свадьбы. Сейф коротко щелкает, и дверца подается вперед.

Несколько секунд смотрю на неё. Вот и вся семейная крепость. Четыре цифры, которые он выбрал из нашей жизни, чтобы прятать от меня эту же жизнь. Как иронично.

Внутри лежат папки, конверты, флешка и несколько пачек валюты в банковских лентах. Деньги не трогаю, беру верхнюю папку. В ней договоры, выписки и какие-то акты. Во второй – машина. Третья – квартира.

Открываю папку и сразу вижу знакомый адрес. Наш адрес.

Лист шелестит в дрожащих руках, когда читаю строку за строкой, потому что мозг упирается, как упрямый ребенок. Объект недвижимости, право собственности, основание. Фамилия, имя, отчество.

Елена Анатольевна Хахряцкая.

Да, факты – вещь упрямая. Квартира, где я создавала свой уют по сантиметрам, где девочки делали первые шаги, где Филипп целовал меня в висок на кухне и просил пожарить его любимое мясо, оформлена на Елену.

Опускаюсь на ближайший пуфик, держа в руках папку.

Делаю фотографии страницы за страницей на телефон. Потом нахожу папку с домом в области. Тот самый дом на семнадцать миллионов. На первый взгляд он оформлен на Филиппа, но часть платежей идет через фирму с названием, которое я не знаю. Снимаю и это. Юрист разберется лучше меня.

Флешку тоже кладу в сумку, потом секунду смотрю на пачки наличных. Можно было бы взять. Чисто по-женски, за моральный ущерб, за двадцать лет уборки в чужой квартире. Но я не беру. Мне нужны не его купюры, а доказательства.

И тут в прихожей щелкает замок, и я замираю с телефоном в руке.

Сначала кажется, что ослышалась, но потом ясно слышу, как открывается дверь, как по полу проходят каблуки. И это не мои девочки, да и рано для них. Лия ходит тихо, а Ника громко бросает сумку у порога. А эти шаги четкие и уверенные. Человек входит в квартиру без сомнений.

Хозяйкой.

Поднимаюсь с пола, машинально отряхиваясь, беру телефон и выхожу из кабинета.

Елена стоит посреди прихожей.

Как и недавно в больнице, при полном параде: темное платье, светлый жакет, тяжелая сумка на сгибе локтя, френч на длинных ногтях. Ее лицо меняется в секунду: женщина смотрит на открытую дверь кабинета за моей спиной, на мои руки, затем на меня, и ее яркие губы сжимаются в тонкую линию, а в глазах появляется знакомая злость: так смотрят не на гостью, а на воровку, которую поймали возле шкафа с драгоценностями.

– Ты что здесь делаешь? – интересуется она с возмущением.

На это я только усмехаюсь зло, складывая руки на груди:

– А ты?