10 глава

Во взгляде этой женщины, явившейся в чужое жилище, как к себе домой, нет ни грамма раскаяния или стеснения. Конфуз ей тоже незнаком. Хахряцкая смотрит на меня сверху-вниз, хоть и ниже меня на полголовы. Уперев руки в бока, едва ли не метает молнии глазами и хмыкает:

– Ты спрашиваешь, что я делаю здесь? В своей собственной квартире, купленной на мои же собственные деньги?

Воздух выходит из моей груди резко и беззвучно.

– На какие ещё твои деньги? Эту квартиру купил Филипп. Только записал её какого-то чёрта на тебя, и мне очень интересно, почему именно он это сделал…

Женщина усмехается недобро, поправляя сумку на локте. Сумка у неё дорогая, с блестящей фурнитурой. Такая, с которой не приходят в чужой дом случайно. С такой приходят показывать, кто здесь хозяйка.

Кто вообще покупает подобные вещи? Какой в них смысл, кроме понтов?

– Ты многого не знаешь, – произносит она, медленно оглядывая прихожую, мой шкаф, зеркало, полку, где ещё недавно лежали ключи от новой машины. – Очень многого. Но я не собираюсь ничего тебе объяснять. Не за этим я здесь.

Замечаю в её руках знакомую связку ключей. Это Филиппа. Значит, своих у неё нет, но он дал ей ключи от квартиры, видимо, что-то поручив. Быть может, весьма безобидное. Мне-то он не мог. Может, просил трусов ему привезти, и зря я распалилась.

Но нет, не зря. Мне хочется рвать и метать. Рвать эту женщину на части и швырять то, что получится, с балкона.

Передо мной стоит не случайная дамочка из больничного лифта и не истеричная любовница, которая прибежала покричать у поста медсестры. Передо мной человек, который много лет жил рядом с моей жизнью, с моим мужем, с моими детьми и, судя по её лицу, ни разу не почувствовал себя лишним.

Она смотрит на меня с ноткой высокомерной жалости во взгляде. И вскоре перед моими глазами всё заволакивает алой пеленой. Я слышу её голос, который доносится до меня как сквозь вату, сквозь стук собственного бешено колотящегося в ушах сердца.

– Я твоё отношение к этому мужчине увидела и поняла, – выговаривает Леночка. – Я видела, что он тебе нафиг не сдался, что ты не про него. Ты только про деньги. И про себя любимую. Ты не знаешь, чем он живёт, ты не знаешь, какой он, не знаешь его характер, не знаешь его прошлого, не знаешь, к чему он стремится, и не хочешь знать. Ты не выясняешь причин. Ты только предъявляешь претензии. Ты обуза ему, Фаина. Ты змея вокруг его шеи, которая тянет его на дно. Что это за жена такая, которой даже всей правды не сказать с самого начала?

Она говорит быстро и зло, с каким-то странным садистским удовольствием, как будто давно копила это в себе. И с каждым её словом мне всё сильнее хочется открыть дверь и выставить её на лестничную площадку вместе с дорогой сумкой и уверенностью, которую ей выдавали в обмен на воспитанность и приличия. А еще лучше с этой лестницы спустить…

– Что ты несёшь? – спрашиваю. – Что ты несёшь? Ты вообще понимаешь, что ты несёшь? Это мой муж, и какого чёрта ты имеешь право лезть в чужую семью? Лезть в нее с самого начала…

Она складывает руки на груди, копируя мой жест.

– Так я и не лезла, – пожимает плечами. – Все эти годы я просто смотрела на него. Как он всё мрачнее и мрачнее, насколько он недоволен жизнью, и как отмахивается от личных вопросов.

Меня коробит от ее самодовольства. Там, где раздавали совесть, этой женщине щедро отсыпали наглости.

– Это всё не твоё дело. Кто ты такая вообще?

Леночка только передёргивает плечами.

– На допрос твой я не подписывалась. Поговори с мужем в кои-то веки. Быть может, он расскажет тебе, в чём я очень сильно сомневаюсь. Если ты раньше не интересовалась, то сейчас тем более смысла нет.

Хахряцкая проходит на шаг глубже в прихожую, и у меня перед глазами вспыхивает бытовая, глупая деталь: её каблук стоит на моем любимом коврике. Плетеном, сиреневом, который я выбирала сама, чтобы подходил под цвет обувной ложки и букета на комоде. Я измеряла эту прихожую рулеткой, спорила с мастером, выбирала цвет стен, расставляла крючки на нужную высоту, чтобы девочкам было удобно вешать куртки.

А теперь эта женщина стоит здесь и рассказывает мне, что я ничего не знаю.

– Или задай себе сама этот вопрос, – продолжает она. – Он довольно прост. Почему муж тебе не рассказывал ничего, почему не делился сокровенным? Почему предпочёл молчать? Значит, что-то не так с тобой, а не с ним, как считаешь? Потому что Филипп – герой. Но ты его настоящего не видишь и уже не увидишь, так что прекрати мешать. Просто возьми и отойди.

– Отойди? – переспрашиваю, и сама слышу, как нелепо это звучит. – В моей прихожей?

– В квартире, которая записана на меня и куплена на мои деньги, – тут же поправляет наглая брюнетка. – Привыкай к юридической реальности, Фаина Ивановна. А то ты всё по старой памяти: мой муж, мой дом, мои правила. Нет уже этого. Ты сама всё испортила. Раздула скандал, потащила бумаги к юристам, настроила девчонок. Думаешь, никто не понимает, зачем тебе это? Денег захотелось.

– Денег? – я коротко смеюсь. – О, конечно. Это же я езжу на розовом Порше и бегаю по больницам с сумкой, которую страшно выпустить из рук!

Елена на секунду поджимает губы. Значит, больное место у нее всё-таки есть. И упрекая меня в меркантильности, она, скорее всего, просто судит по себе.

– Вообще я приехала сюда за документами, – произносит женщина сухо. – А то на тебя никакой надежды нет. Обязательно что-нибудь подгадишь. Я так сразу и поняла. Это я ему, кстати, подсказала, что нужно все документы спрятать. Зря он раньше этим не озаботился, всё верил тебе, но, вижу, верил зря.

Она смотрит на папки в моих руках.

– Это не твоё. Давай сюда.

Папки прижаты к груди так крепко, что у меня немеют пальцы. Схватила на автомате. Внутри – документы на квартиру и дом, а еще бумаги, выписки и копии, какие-то строки с печатями, в которых я пока понимаю не больше, чем в военных приказах Чарского. Но если эта женщина пришла именно за ними, значит, там не мусор. Значит, там что-то есть. Что-то, из-за чего Филипп, лежа в больнице, додумался отправить сюда не дочерей, не юриста, не Леонида даже, а её.

Её. Самую надежную, выходит.

– Сделаешь шаг – я вызываю полицию, – обещаю, крепче перехватывая папку.

Елена фыркает:

– Полицию? На меня? В моей квартире? Ты смешная. И жалкая.

– Попробуй.

– Фаина, не позорься. Ты уже достаточно унизилась. Ходила к нему в больницу, строила из себя заботливую, а сама наверняка считала, где что у него лежит. Филипп тебя раскусил давно. Он только слишком добрый, чтобы сказать прямо.

– Добрый, – повторяю. – Да, я уже оценила. Особенно когда он предложил мне сиделкой поработать за деньги, пока ты ручки марать не желаешь.

Её лицо меняется быстро и почти незаметно, но меняется. Значит, про это она не знала. Приятно, хоть маленькая, но радость.

– Не выдумывай, – цедит она.

– Спроси у своего героя. Если он, конечно, делится с тобой сокровенным.

Теперь уже её руки на боках выглядят не так уверенно. Она поправляет ремешок сумки, проводит пальцем по замку и рассматривает меня с плохо спрятанным раздражением:

– От злости сочиняешь? Жалкая, убогая женщина… мне тебя жаль. Хотя нет, его мне жаль больше. Он столько лет потратил на тебя, безмозглую пустышку. А сейчас давай сюда все мои документы. Тебе они ни к чему. Или что, хочешь подставить собственного мужа? Человека, который содержал тебя двадцать лет, чтобы ты ни в чём не нуждалась? Имей хоть каплю благородства и благодарности, а не копай под него, как распоследняя паразитка. Умнее надо было быть дорогуша… еще двадцать лет назад, но ты профукала всё.

И тут я не выдерживаю, и бросаюсь на неё…