Глава 19. Она

Полицейский собирает бумажки, уходит, а мы снова остаемся вдвоем с Антон, чужие и близкие одновременно.

Я опускаю голову и впервые за все дни шепчу:

— Если сын не поправится… я не знаю, как дальше.

Антон не отвечает — просто кладет мне руку на плечо.

— Посмотрит на меня, — просит он.

Я молчу.

Я не сразу понимаю, что Антон обращается ко мне. Сижу на диване, спиной — у стены и смотрю на бледность собственных пальцев — кожа как у призрака. Почти не чувствую себя: все притуплено тревогой за Саву, каждое движение дается с трудом. Но голос Антона вдруг становится громче всего вокруг.

— Посмотри на меня, — произносит с надрывом.

Я встречаюсь с его взглядом. Антон опускается на колени прямо тут, в больничном коридоре. Его руки холодные, но он крепко держит мои. Вокруг мелькают белые халаты, кто-то отворачивается, но нам все равно.

— Прости меня, — выдыхает он так, будто до этого не дышал. — За все прости. За то, что не был рядом, когда нужно. За то, что ты одна тянула все на себе. За Саву. За наш дом, который стал чужим. Я… я не был опорой, не был достаточно хорошим мужем, не был внимательным отцом… Мне казалось, я хорош. Да, хорош в том, что должен делать мужчина. И я поставил во главе всего зарабатывание денег, обеспечение нужд. Для семьи оставил лишь редкие выходные и был уверен: так правильно. Я упустил момент, когда все начало крениться набок. Мои родители у меня под носом начали командовать и активно вмешиваться, а я еще и пошел к ним, как будто поддержки искал и допустил то, что они выгнали тебя из нашего… из нашего с тобой дома. Я не был достаточно сильным для того, чтобы признать свои промахи. Мне не хватило смелости рассказать тебе об измене, о той роковой ошибке. И я решил, что если откупиться от твоей подружки, то этого будет достаточно.

— Так она еще и деньги с тебя за это стрясла?

— Да. Мы договорились не упоминать и не вспоминать об этом, и я был уверен, что так и будет. Наивный глупец! Я виноват. Кругом виноват. Семья в руинах по моей вине! И, когда ты ушла, мне снова не хватило ни выдержки, ни мудрости, чтобы удержать тебя. Ты бежала от меня прочь со всех ног, а я лишь подумал обиженно: еще вернешься. Но время проходит, а тебя нет. Удалось немного наладить отношения с сыном, я был с ним честен, признавшись, что виноват. Это признание далось мне нелегко, а потом… Потом я понял, что самое сложное — это решиться показать свои слабые стороны, свои ошибки. А с тобой… С тобой все никак не наладится. Потому что любовь предполагает верность, а я тебя обманул. Поначалу — невольно, потом — умышленно молчал. Не хотел терять тебя, Саву. Но молчание обернулось катастрофой. Мне жаль, что так вышло.

В его голосе столько боли, что меня как будто ударяет током. Он говорит то, что никогда не позволял себе раньше. Я чувствую, как обида во мне сначала сжимается и концентрируется всполохом боли, а затем уступает место облегчению после взрыва.

— Я упустил нас, Агния, — продолжает он. — Ты тогда сказала: “таких не прощают”. Это звучало как пощечина, будто я никогда не смогу снова начать. Я всю дорогу это слышал внутри. Ты была права. Я не заслужил твоего прощения... но Саву спасли. Я сделаю все, чтобы он выкарабкался. Все.

Я впервые вижу Антона абсолютно беззащитным, настоящим. Не за маской мужчины, который не сомневается в своих словах или решениях, не за иронией. Он не отводит глаз, его пальцы сжаты в кулаки.

Голос срывается на шепот:

— Я найду эту гадину. Клянусь тебе, Агния. Ты не одна. Сава не один. Я до конца буду биться за него, за тебя, за нашу жизнь, какой бы она ни стала.

Я сжимаю его руки.

Не знаю, простила ли я. Не знаю, смогу ли когда-нибудь.

Сейчас это неважно.

Главное — чтобы Сава поправился.