Глава 20. Она

Саве становится легче. Впервые за долгие дни врач улыбается мне по-настоящему, говорит, что сын идет на поправку. Разрешают приносить ему домашнюю еду, обещают скоро выписать.

Я глажу его по волосам — он спит, и веки дрожат, будто у него продолжается какой-то страшный сон, тянущийся с той самой ночи. Но теперь страхи уступают место надежде.

Антон тоже находится рядом, в палате, и мы впервые за долгое время не спорим, не выясняем отношения — только молчим рядом, пока Сава дышит глубоко и спокойно.

В обед приходит полицейский. Он почти не смотрит мне в глаза, говорит сухо:

— Алиби Даши подтверждено. Она была в другом районе. Нашлись свидетели.

— Что это значит?

— Будем искать дальше или… — острый взгляд в мою сторону. — Вернемся к разработке предыдущих версий.

Антон вскидывается на полицейского:

— На что это вы намекаете? В своем уме, вообще? Проверяйте тщательнее! Или вы недостаточно компетентны для этого?!

— Антон, тише, прошу…

— Слушайте жену, гражданин. А то так и за оскорбление сотрудника при исполнении налететь можно, — говорит совсем уж гаденько полицейский.

Он уходит, а ощущение остается такое, будто мы оба искупались в дерьме.

По уши.

— Это наносное, слышишь? Это не про нас. Он просто не хочет получить висяк, вот и все. Я не позволю ему тебя обвинить! — злится Антон и смотрит решительно. — Кажется, пора подключить связи. Я поговорю с родителями, — добавляет скупо.

За это время, пока Сава находился в больнице, мы с Антоном и ругались много, и претензии друг другу высказывали, и общались.

Иногда через крик и боль, продираясь через колючки обид, но общались…

В этом общении мне стало ясно, что Антон сейчас не поддерживает общение с родителями, он поругался с ними после того, как его мамаша пришла выгонять нас с Савой.

Запоздало понимаю, что это был момент моей слабости. Теперь я бы фиг кому позволила себя выгнать, а тогда была слишком обижена, сглупила.

Антон тоже пустил ситуацию на самотек и вот какой результат вышел в итоге: мы оба страдаем, и наш сын, наш сыночек — тоже…

Пострадал из-за ошибок взрослых, их гордости и неумения слушать, находить компромиссы.

— Когда Саву выпишут, ему нужно обеспечить безопасность и должный уход, ты же это понимаешь? — говорит Антон.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что вы должны вернуться домой. Я не прошу, чтобы ты снова была моей, понимаю, что многое против, слишком многое. Но я настаиваю, что опасность может угрожать не только Саве, но и тебе, поэтому прошу, Агния. Нет, настаиваю даже. Ты. Тоже. Должна. Быть. Рядом. Под присмотром и охраной.

— А против твоих родственников охрана сработает? — улыбаюсь слабо.

Антон замолчал на несколько секунд, потом скрипуче рассмеялся.

— Да.

Я поймала себя на мысли, что эти события нас сильно изменили, лишили какой-то легкости, радости в жизни.

Мы стали такие подавленные и оглядываемся по сторонам, в поисках врагов…

Это невероятно сложно, жить вот так.

***

Спустя время

До выписки сына из больницы остается всего один день.

Антон готовит дом к нашему приезду, а я не чувствую себя в безопасности.

Эти несколько дней дались мне трудно.

Очень трудно.

Еще труднее всего было видеть, как Даша иногда пишет что-то мне в чат, как будто мы все еще подруги.

Пишет с нового номера.

Такое чувство, будто от нее нигде не скрыться.

И тогда я решилась…

Как только задумала это, в груди сразу становится легче дышать. Хватаю телефон, пишу:

«Даша, можно увидеться? Очень нужно говорить!»

Не жду, что она ответит быстро. Но смс от нее приходит так быстро, будто ждала моего сообщения — соглашается.

Назначает встречу на вечер.

— Агния, — раздается за спиной голос Антона.

Я прячу телефон в карман, оборачиваюсь с гулко бьющимся сердцем.

— Да.

— Что-то случилось? У тебя вид такой…

— Всего лишь переживаю из-за переезда.

— Ты возвращаешься домой, только и всего.

— Да, но… я, наверное, только сейчас понимаю, что этот дом был для меня как будто гостевым. Я никогда не чувствовала себя в нем полной хозяйкой, все делала так, чтобы понравиться и соответствовать твоей семье, родителям, даже тебе, в какой-то мере… — грустно улыбаюсь. — И поэтому, когда все случилось, я так быстро сбежала.

— Ты не чувствовала наш дом — своим. Я должен был это заметить. Агния…

Антон проникновенно смотрит мне в глаза, касается руки.

— Я готов исправить все, до единой ошибки. Я костьми лягу, но теперь я понимаю, как должен был защищать тебя и сына, ото всех. От завистливых взглядов, от нравоучений, от всего! Я должен был стать опорой, за которой как за каменной стеной, а не как за картонкой, за которой и от ветра не спрячешься. Я виноват перед тобой и сыном. Ви-но-ват. Еще и в обидки играл, дурак. Прошу, дай шанс показать, что мы можем стать лучше и сильнее. Мы можем быть вместе. Хотя бы как родители Савы. Я хочу большего, но знаю, что пока не смею на этом настаивать.

— Я попробую, Антон. Ради сына.

Хочется добавить: и ради себя, но губы как будто сковало льдом.

Антон притягивает меня к себе, обнимает.

— Ты — мое все. Ты и сын… Я не вижу жизни без вас и пойду на все, чтобы защитить вас. На все.

***

Наверное, это был хороший момент, чтобы признаться, что у меня на уме. Но я промолчала.