3

3

На следующий день я собрала вещи и уехала в квартиру матери. Одна. Венера пожелала остаться с папой и бабушкой. Да и зачем ей переезжать следом за мной? У нее школа рядом, и ипподром, и занятия по фехтованию.

А я теперь живу слишком далеко, чтобы ей было удобно ездить. По утренним пробкам через весь город не наездишься.

Поэтому одна. Да и Веня не смогла бы сохранить мою маленькую тайну. Хотя тайной, конечно, она будет недолго. И всё же я планирую молчать до последнего.

Не знаю, как Эммануил отреагирует на эту новость, да и знать не хочу. Он не заслуживает моей честности. Для этого ему следовало быть честным со мной.

Я переехала, и потекла моя новая жизнь. Новая и… странная. Непривычная настолько, что хоть кричи. Семья вросла меня с корнями, придала моей действительности особый смысл.

А теперь его не стало.

Но теперь моя бывшая семья в прошлом, и я день за днем, шаг за шагом, по капельке отвыкала. Вырывала из сердца эти корни, что связывали меня с прежними годами.

Апполинария Вернадская ушла в туман прежних дней. Я вернула девичью фамилию. И в свидетельстве о рождении моего ребенка в графе «отец» будет стоять прочерк.

Дочь восприняла новость, как гром среди ясного неба. Стояла, приоткрыв рот, часто моргая глазами.

– Ты что, прикалываешься, мам?

На это я только горько улыбнулась. Такими вещами не шутят.

– Нет, Вень. Не прикалываюсь. Мы с твоим отцом разводимся, и я буду жить в квартире твоей бабушки.

Она задумалась на минуту. На гладком лбу образовалась вертикальная морщина – такая же, как у Эммануила, когда он сердится или чем-то недоволен.

– Тогда мне придется остаться с папой, – заявила серьезно, а потом горько разрыдалась.

Утром я отвезла ее в школу, а затем отчалила в свое старое-новое жильё, благодаря себя за прозорливость. А ведь когда-то хотела продать мамину квартиру. Положить деньги на депозит. Но сдать ее в аренду показалось прибыльнее. И я сдавала одно время.

Потом отказалась от этой идеи, когда в очередной раз не повезло с квартирантами. Сделала небольшой ремонт и оставила квартиру стоять до лучших времен.

И они наступили. Только лучшие ли?

С дочерью я виделась очень часто. Первое время. Но чем дольше жила одна, тем реже Венера хотела встречаться. Она росла, у нее образовывался свой круг друзей, интересы, в которых все меньше места оставалось для меня. И я понимала и не сердилась.

Эммануил не интересовался моей жизнью никак. Не звонил и не писал.

Только в суде подошел, взял за руку, сжав крепко, почти до боли. Заглянул в глаза:

– Вот насколько я тебе дорог, да, Поля? – прорычал сквозь зубы.

Я дернулась от него, как от заразного, и ушла, дрожа. Он так ничего и не понял.

Зато Капитолина Павловна навещала меня очень часто. И звонила раз в день. Но я понимала, что, как бы мне ни нравилась эта милая женщина, общение нужно прекращать.

Она – как лишнее напоминание о потерянном, как раскаленная игла в незажившую рану, только делала мне больнее каждый раз. Своими визитами, звонками, разговорами… и женщина не могла не понимать этого тоже. И потому даже не заикалась о сыне и его новой жизни.

Постепенно звонки редели, визиты сводились к минимуму, а потом и прекратились вовсе. Через какое-то время мы ограничивались только поздравлениями в мессенджере по большим праздникам.

Четко в срок я родила малыша. Богатыря в четыре килограмма весом и с васильковыми глазами его отца. Назвала его в честь своего давно умершего деда – Ратмиром.

Первое время было трудновато одной разрываться между работой и малышом, но я справилась. Вывезла, вытянула, как миллионы женщин до меня и будут после.

Ратмир рос очень смышленым малышом. Здоровеньким и крепким, всё схватывал на лету. И я не могла на него не нарадоваться. Он, как маленькое радостное солнце, освещал мои дни, стал моим новым смыслом. Обнимал, когда мне было нужно, делал первые успехи и посвящал их мне.

И больше всего я боялась первых вопросов.

«Мама, а где папа?»

На это у меня ответа не было.

И я не заметила, как пролетело пять лет. Быстро, как одна неделя, полная забот. Течения времени не замечаешь, когда есть, чем заняться и есть, о ком заботиться.

В одно из свободных воскресений нам никуда не надо. У меня законный выходной, и никто не звонит с утра, не надоедает глупыми вопросами по работе. Обязанности я делегировала, наняв себе талантливого зама Любочку. Она спасает меня всегда.

И я планировала поспать подольше, но Ратмир подорвался в самую рань и начал шуровать на кухне. Деловито, как маленький хоббит. Четыре с небольшим, а энергии в нём, как в электровенике.

Слышу, как гудит микроволновка. Малыш любит бутерброды с сыром.

Он осторожно заглядывает ко мне в спальню, когда солнечные лучи пробиваются в щель между штор.

– Мамуль, ты спись? – интересуется шепотом.

– Нет, дорогой, – потягиваюсь сонно. – Ты чего в такую рань?

– Так ялмалка, мамуль, ты обесяла, помнись?

Ах, да, как я могла забыть. День города, палатки на центральной улице, сахарная вата и соленые крендельки. Ратмир любит всю эту суетливую праздничную движуху.

И я не могу отказать. Поднимаюсь, собираемся, пьем чай с бутербродами и отправляемся.

Надеюсь, мой суетливый богатырь скоро устанет, мы вернемся, и я смогу спокойно доспать.

В центре, несмотря на ранний час, не протолкнуться. Музыка, шум голосов, запах сахарной ваты. Ратмир, увидев лавку с любимыми крендельками, не может сдержаться.

Вырывает руку и торопливо несется туда. Смотрю на него, качая головой.

И вот на середине пути малыш врезается в мужские ноги.

Это он.

Эммануил.

Сердце делает кульбит.

Мой бывший смотрит на свою маленькую копию, и я обмираю, видя, насколько они похожи. Мужчина присаживается на корточки.

– Привет, это что у тебя? – трогает выбившийся из-под рубашки крестик сына.

А ведь это его крестик. Тот самый. Когда-то мне отдала его моя бывшая свекровь.

Никто ему не отвечает.

Рядом с моим бывшим ребенок – ровесник моего сына. И женщина, его новая жена, которую я прекрасно знаю… это ведь она, Анжелика Аркадьевна. Та самая врачиха, которая уговаривала меня на аборт.