24

24

Что-то странно ёкает в груди. Невольно выпрямляюсь на слишком мягком сиденье.

– О каком сыне ты говоришь?

Ничего не меняется в его лице. Эммануил подходит ближе, останавливается напротив и давит меня тяжелым, уставшим взглядом.

– О своём, Полина. У меня только один родной сын, и это Ратмир.

Вскидываю брови. Как ни хотелось сейчас с ним ругаться, но, похоже, придется.

– Это ты сам догадался, или надоумил кто?

– Не язви... не стоит считать меня идиотом, Поля.

Смотрю на него, пытаясь разглядеть истинные намерения.

Мужчина не отводит взгляда.

– Ну так что, где Ратмир?

– Зачем он тебе? У тебя есть Артем. Ратмир тебя не впечатлил с первого взгляда, насколько помню, и меня ты шлюхой обозвал. Запамятовал, Эммануил?

– У меня было время многое переосмыслить недавно, когда я сидел рядом с отцом.

Кусаю губы, чтобы не ляпнуть очередную колкость. Вацлава Ромуальдовича действительно жаль. Добрый, приятный во всех отношениях, приличный старик. Быть может, слишком добрый.

Но он и не обязан был следить за всем, что творится в его семье. Он жизнь прожил, теперь бы отдыхать, а не страдать из-за разборок родни.

А кто не делает ошибок и не принимает неверных решений? Таких людей нет. Это не повод судьбе наказывать старика так строго.

Эммануил излучает странную энергию. Стоит, чуть ссутулив плечи, и не отводит от меня тяжелого взгляда. Смотрит спокойно, устало, как будто видит меня насквозь.

– Тебе отец сказал, что Ратмир твой сын?

– Он. Мы поговорили, и я всё понял, Поля. Ты обманула меня, отомстив за обман. Скрыла ребенка, чтобы я почувствовал, каким был козлом по отношению к тебе.

Пожимаю плечами. Ну, быть может он и прав, не стану отрицать.

– И что теперь? Это ничего не меняет между нами, Эммануил. Тебя все устраивало пять лет, устраивало бы и дальше, верно? И брату ты своему поверил скорее, чем мне. И с Ликой встречался за моей спиной. Станешь отрицать измену?

– Я никогда не изменял тебе физически, Поля.

Закатываю глаза. Ну вот, началось.

– Мне твои оправдания не нужны! – складываю руки на груди.

– А я разве оправдываюсь? Я говорю, как есть... другое дело, что тебе уже все равно, что я скажу.

– Именно так, – киваю.

– И тем не менее я скажу, – мрачнеет он, – тебе не стоило скрывать от меня ребенка. Ему нужен отец.

– Не нужен. Такой как ты - нет.

– Жестоко, Поль. Очень жестоко, – уголок его губ приподнимается в недоброй усмешке.

– С твоей стороны тоже было жестоко меня предавать.

– Смотря что считать предательством...

– Давай не будем разводить демагогию! Да и вообще, я не горю желанием с тобой общаться. Я приехала к твоей матери, поговорю с ней и поеду обратно. Мне еще сына из садика забирать... у него сегодня короткий день, – сказав о Ратмире, невольно прикусываю язык.

Не знаю, каким образом, но Вацлаву Ромуальдвичу все-таки удалось убедить сына в том, что Эдгар не имеет к моему ребенку никакого отношения.

– Отец просил меня, чтобы я выполнил его последнюю волю. У него самого не вышло, не успел. Быть может, у меня получится.

Смотрю на мужчину исподлобья. К чему мне чужая воля? Причем тут она теперь? Причем тут я?

– О чем ты говоришь?

– Отец просил меня позаботиться о семье. Объединить нас всех снова. И начать со своей собственной. Я ни о чем не жалею, Поля, кроме того, что произошло между нами пять лет назад. Я должен был стать отцом Ратмиру и воспитывать его вместе с тобой. Эту ошибку я исправлю.

Дергаю плечом. Меня слегка коробит его железобетонная уверенность. Надо было не совершать ошибок, чтобы теперь не обещать их исправить.

– Даже не представляю, каким образом, – отзываюсь скептически.

– Тебе и не нужно, Поля. Я сделаю всё сам. Для начала я хочу наладить отношения со своим сыном... ну и принести тебе извинения. Я не должен был тебя оскорблять... Но я поддался эмоциям, поверил брату. Хотя это меня совсем не оправдывает, – его негромкий голос обволакивает меня, будто бархатом.

Эммануил умеет придавать ему такой мягкий, вкрадчивый тон, в который хочется завернуться и замурлыкать. Этот звук отзывается в глубине души горько-сладким послевкусием воспоминаний.

Но я на это не поддамся.

– Многого хочешь, – говорю спокойно.

– Поля...

– Почти сорок шесть лет как. У тебя есть сын Артём. Зачем тебе еще один?

– Затем. Он моя кровь, а ты моя женщина, которую я обидел, и мне за это стыдно.

Мне хочется рассмеяться, но я сдерживаю себя. Вместо смеха на губах появляется злая улыбка.

– Пять лет стыдился, ночей не спал, да?

– Было дело, но ты задаешь вопрос не для того, чтобы услышать ответ. Я дам Ратмиру свою фамилию и отчество. Так хотел отец, и наши желания совпадают.

Медленно выдыхаю. Нашелся, командир...

– Этого не будет. Я твоему отцу так и сказала.

– Давай обсудим все за и против, – предлагает он спокойно.

Мотаю головой. Не собираюсь я с ним договариваться. Это для меня уже дело принципа. Мне не нравится его тон, и не нравится его желание теперь, пять лет спустя... и хорошо, что не двадцать.

Раньше надо было думать. Сильно раньше. До того, как называл эту ненормальную Лику своей женщиной.

Слышатся торопливые шаги с кухни.

– О, ты уже вернулся, сынок? – Капитолина Павловна вытирает руки льняным полотенцем, глядя на Эммануила. И в ее взгляде застыл немой вопрос.

Мужчина молчит. Нехорошая тишина повисает в комнате, как затишье после ядерного взрыва. И в ней становится понятно всё. По крайней мере мне.

Бывшая свекровь не верит.

– Вацек...– шепчет она сдавленно, – он...

Эммануил мрачно кивает.

– Он умер, мам. Папы больше нет.