26

26

Кусаю губы. От мужского признания становится не по себе. Лучше бы я ничего из этого не слышала и не знала. Зачем мне всё это теперь? Для чего?

Да, он прав, я не поняла бы. Но попыталась бы, признайся он вовремя. Но мужчина молчал.

Дорога ложка к обеду. Спустя пять лет в ней никакого смысла нет.

– Я тебя и сейчас не понимаю, Эммануил. Честно. Это слишком далеко от моего понимания. Ты помог Лике, предав при этом меня, свою жену? Собирался жить на две семьи, серьезно? И всё это из чувства долга и благодарности?

Он качает головой.

– Не только. Из чувства любви. Я любил ее, Поля. Много лет назад она была той, в кого я впервые влюбился. Кажется, я до сих пор люблю ту светлую добрую девушку, которая помогала всем подряд... тащила домой с улицы котят и щенят, подбирала птенцов, жалела детей и волонтёрила в больнице со школы. Не любить ее было невозможно. И я не стал исключением. Но тебя я не предавал никогда. Хотя, вижу, что тебе нравится думать иначе. Но ведь ты бросила меня сама. Легко, как выбросить старый хлам, как будто я никто для тебя... но я тебя не обвиняю ни в чем, больше нет. Ты лучшее, что было в моей жизни. Никого лучше, чище и светлее тебя не будет больше никогда. А Лика...– он вздыхает, глядя куда-то мимо меня, – она теперь в прошлом. Я эту дверь для себя закрыл.

– Она была дежурным врачом, – вспоминаю я вдруг, хотя и не забывала, в общем-то, никогда, – когда меня привезли с угрозой... Лика уговаривала сделать аборт, потому что «в сорок не рожают», – произношу ровным голосом, без эмоций. Просто констатирую факт.

Не уверена, что Эммануил об этом знает. Но пусть знает. Ему полезно.

– Для чего ты это мне говоришь? Чтобы я услышал, какая она плохая, и раскаялся в том, что пригрел ее на груди? Я знаю, что Лика не сахар. Годы, болезнь, наследственность и горе сделали из нее ту, кто она есть сейчас.

– И что, я должна ее пожалеть?

– Ты никому ничего не должна, она тоже, – отзывается тот невозмутимо, снова спрятав эмоции, – это я должен разобраться в своей жизни и разгрести то, что натворил, вынести мусор и навести порядок. Давно пора.

Да, где-то я это уже слышала. Кажется, Капитолина Павловна тоже недавно говорила о том, чтобы разгрести бардак. Кто же им виноват, что он вдруг возник?

Говорят, чисто не там, где убирают, а там, где не мусорят. Так может, не стоило мусорить с самого начала?

Но если бывшую свекровь я не могу обвинить ни в чем, то бывшего мужа – запросто. И его оправдания звучат очень жалко.

Но что-то странно ёкает в груди, когда представляю его измученным головными болями подростком, отчаявшимся настолько, что решился прервать собственную едва начавшуюся жизнь. Мне трудно это даже вообразить. Каково это, выплыть из подобной трясины.

Никогда не понимала, что именно нужно испытывать, чтобы не оставалось ни единого решения, кроме… и не смогу понять. Со мной такого, слава богу, не случалось.

Судьба миловала.

– И что ты собираешься делать, Эммануил? – спрашиваю почти равнодушно, из чистого любопытства, каким именно образом он собирается «выносить мусор», и кого именно считает мусором.

Да и как вообще можно что-то исправить теперь, когда всё давно перевернулось кверху дном, и все научились жить иначе, привыкли, и переучиваться заново не представляется возможным?

– Посмотрим, – он кивает мне на веранду, где расположился большой плетеный диван, кресла, и столик, – но кое-что я уже сделал.

– Что именно? – шагаю к крыльцу первой. Стоять у ворот на ветру не очень комфортно.

– Лика сейчас на обследовании в специальной клинике. Она не в себе, тесты это подтвердили.

Оборачиваюсь на него недоверчиво.

– Ты сдал свою бывшую в дурдом?

Он улыбается краешком губ, невесело глядя в пространство.

– Можно сказать и так. Давно нужно было это сделать, но я все жалел, не замечая тревожных звонков, оправдывая ее. Ведь это я виноват в том, что она так и не смогла стать матерью, хотя очень мечтала.

– Каким образом виноват? – вырывается у меня.

– Когда она пыталась поймать меня, барахтающегося в веревке, я сильно ударил ее ногами. Она упала и не сразу смогла подняться. Потом мы долго восстанавливались, приходили в себя не только морально, но и физически. Я несколько недель не мог ни говорить, ни глотать толком, падал в обмороки. А она... она не сказала мне сразу, только годы спустя, что я нанес ей тяжелую травму.

– Не факт, что это из-за тебя, – дергаю плечом. – Вполне возможно, это было ложью.

– Быть может, так и есть. Но любимым людям веришь безоговорочно, не ставя под сомнение никакие слова. Правда, Поля?

С этим нельзя не согласиться.

– Я был добрым, – продолжает мужчина тихим голосом, – слишком добрым. Почти таким же добрым, как мой отец. Но, к сожалению, не к тем, кто этого заслуживал. Ну что ж теперь. Главное, что я осознал это до того момента, когда стало бы слишком поздно.

– Типа сейчас еще не поздно?

Эммануил поднимает голову от лужайки, смотрит на меня. Васильковые глаза темнеют в полумраке затененной веранды.

– Никогда и ничего не поздно, Поля. Исправить можно всё, кроме смерти. Я понял это не так давно рядом с отцом. Он сказал мне одну очень важную вещь, от которой мозги встали на место. Папа сказал, что нельзя разбазаривать жизнь на тех, кто этого не ценит. Простая истина, но такая актуальная теперь. Я понял, что впустую потратил годы, пытаясь вернуть долг, который оплачен давным-давно, что я профукал то единственное настоящее и ценное, что у меня было.

Пожимаю плечами.

– Твой отец был хорошим человеком. Твои родители – прекрасные люди. И мне очень жаль, что их дети оказались такими... – спускаюсь с крыльца и иду к сыну.

Разговор с Эммануилом оставил неприятное послевкусие. Как будто глотнула тухлой воды из лужи.

Иду к Ратмиру, глядя в его радостное личико, и понимаю, что решать мне. Либо уезжать из города в ближайшее же время, вырвав с корнем из жизни всю эту семью, либо же...

Сын смеется и смотрит на меня. Никогда не видела его таким счастливым.

И почему же у меня так ноет сердце?