27

27

– Мам, пап, привет! О, юный джентльмен, ты просто великолепен на этом рыжем скакуне! – Венера приехала двадцать минут спустя.

Своим появлением дочь немного разбавила напряженную атмосферу.

Я вижу, как она пытается не кукситься. Улыбается всем, целует бабушку, обнимает маленького брата.

Помогаю Ратмиру слезть с пони. На сегодня, пожалуй, хватит. Да и лошадке нужен отдых, хотя его маленький наездник животному определенно нравится. Рыжик возвращается в свой сарайчик.

Все вместе мы идем в дом.

– Спасибо, бабушка, отличное начало дня! – благодарит мой вежливый сын, довольно подпрыгивая на ходу.

Женщина смотрит на него с умилением. В уголках глаз даже поблескивают слезы, отрезая мне все пути к бегству. Это в буквальном смысле разобьет ей сердце.

– А я вот уговариваю Полю переехать ко мне, да всё никак, – жалуется Капитолина Павловна по дороге.

Венера оборачивается на меня.

– Ну, мама уже большая девочка, и сама решит, где ей лучше, правда?

Благодарно улыбаюсь дочери. Бывшая свекровь только вздыхает.

– Ну конечно, конечно... Но может, хотя бы в школу Ратмир захочет пойти куда-то поближе к этому дому. С Эмиком Поля вроде как уже не на ножах.

Венера косится в сторону отца. Тот невозмутим, как прежде. Идет следом за нами, разглядывая спину сына.

Ратмиру не до наших разборок. Ему бы поесть, да обратно с Рыжиком развлекаться.

В столовой накрыт большой круглый стол и пахнет выпечкой. Капитолина Павловна включает кофеварку, а Венера накладывает Ратмиру вареников с вишней. Тот ест, довольный. Смотрю на него, и на сердце теплеет. Какое же солнышко мой малыш. Какие талантливые и красивые у меня получились дети... как же я за них благодарна. Моя отдушина они оба.

Эммануил отодвигает стул для меня. Усаживаюсь, кивнув.

На полке комода стоит фото Вацлава Ромуальдовича и подаренная ему недавно Ратмиром лошадка.

– Вацек бы порадовался хорошей компании, – женщина ставит передо мной чашку кофе и садится рядом. – Почаще бы так собираться вместе, но по менее грустному поводу.

Через несколько минут тоскливого молчания общение всё же налаживается.

– Ты слышала, Поля, что Эмик учудил? – спрашивает бывшая свекровь с усмешкой. – Лику в клинике закрыл. Но она давно напрашивалась.

– А Артем? – спрашиваю.

– У бабушки, полагаю, – пожимает плечами та.

Эммануил кивает.

– Лике необходима изоляция. В первую очередь это полезно для нее самой. Ну и для окружающих...

Невольно вздрагиваю, вспоминая угрозы этой несчастной. А ведь она угрожала не только мне и моему сыну, но и Вацеку Ромуальдовичу. И все для того, чтобы подставить меня.

И это не глупость, это действительно выглядит, как опасные для общества намерения. Так что инициативу Эммануила я одобряю.

Было бы хуже, останься она здесь после всего, что наговорила и натворила.

– А как же ее беременность? – спрашиваю негромко.

Капитолина Павловна удивленно смотрит на сына. Видимо, слышит об этом впервые.

– Это одна из ее навязчивых фантазий, Поль, – отзывается тот. – Одна среди многих.

Венера качает головой, Капитолина Павловна мрачно пьет кофе. Снова повисает нехорошая тишина, в которой все всё понимают.

Ратмир зевает, наевшись и глядя на меня сонными глазами. У него настало время дневного сна.

Венера поднимается из-за стола.

– Идем, отведу тебя в свою комнату, потом поеду. Я ненадолго сегодня.

Они уходят, и бывшая свекровь со стуком ставит чашку на блюдце.

– А я говорила тебе, Эммануил, что не стоило с нею связываться. И вот к чему всё привело! – ворчит негромко.

– Ты была права во всём, мама, а я неблагодарный и глупый сын. Но ты ведь все равно меня любишь, родная, – отзывается тот невозмутимо.

Женщина смотрит на него сердито, но потом ее взгляд теплеет.

– Если б не любила, выгнала бы, как твоего братца безмозглого.

– Ну, он хотя бы не потерял по-идиотски свою семью, – ухмыляется тот, – в отличие от меня. У него ее вообще не было.

Капитолина Павловна смотрит на меня.

– Смотри-ка, а до нашего жирафа таки дошло.

Улыбаюсь невесело.

– Лучше поздно, чем никогда, – смеется женщина, качая головой.

Киваю.

– Рано или поздно, это мало что меняет всё равно. Я здесь только ради вас и своего сына, Капитолина Павловна. И потому, что уважала вашего мужа.

– Да, это я понимаю. Некоторые раны не затягиваются никогда, болят до конца дней, как не лечи. И время не помогает тоже, – поглядывает укоризненно на сына, и мне почему-то хочется защитить его от этого взгляда.

Перед глазами стоит отчаявшийся до безумия подросток с адскими головными болями...

– Капитолина Павловна, – говорю вдруг, – а вы помните, как Эммануил болел в подростковом возрасте? У него были сильные головные боли?

Та переводит на меня удивленный взгляд.

– Боли? Какие еще боли? Он у нас очень здоровый был, спортивный, отличник. Вообще беспроблемный сын, наша гордость. О чем ты, Поля?

– Она что-то путает, мам, – говорит Эммануил и я поворачиваюсь к нему.

Почему? – спрашиваю глазами.

Он коротко мотает головой, мол, не надо.

Что у них, в этой на первый взгляд, такой благополучной семьи, за отношения были друг с другом? Как могли любящие родители не замечать, что происходит с любимым сыном? Были настолько заняты? Не обращали внимания, или не хотели обращать? Почему вообще один был любимым, а второй стал изгоем? Как так вышло?

Что-то подсказывает, все до единой сегодняшние их проблемы растут именно оттуда, из прошлого. Но Капитолина Павловна либо действительно не понимает, либо не любит признавать собственные ошибки.

Любимых детей не бросают на произвол судьбы, их не оставляют в одиночестве больными и несчастными, неспособными поделиться своей болью с родными людьми.

Что-то тут сильно не так, и я не понимаю что. Да и надо ли?

Наверное, да, если не планирую ограничивать общение сына с любимой бабулей.

Смотрю в свою тарелку, и она вдруг расплывается перед глазами.

Сердце звучит очень странно, как будто резонируя неприятным эхом по всему телу. Словно оно мне больше не принадлежит.

– Поля, всё хорошо? – Эммануил смотрит на меня внимательно, нахмурив брови.

Видимо, что-то в моём лице вызывает беспокойство.

Открываю рот, но оттуда не доносится ни звука. Что-то случилось. Что-то жуткое, но я не могу понять что.

Перед глазами темнеет. Я не успеваю уцепиться за что-либо надежное, и заваливаюсь набок.

Зато мужчина успевает подхватить меня незадолго до пола, не позволяя удариться. И это последнее, что запомнилось.