28

28

— Поля, Полиночка, родная...— знакомый мужской голос впитывается в сознание, как вода в марлю.

Хочется улыбнуться и ответить:

— Еще пять минуточек, ладно? Сегодня же выходной... — но это состояние сладкого дурмана плавно проходит, оставляя после себя холод и горький полынный осадок.

Я упала в обморок. Глаза открываются и видят перед собою белый больничный потолок. Ну да, а что же еще, Полина? Здоровые люди в обмороки не падают. Но ведь я никогда особо на здоровье не жаловалась. А до развода даже проверялась раз в пару лет, полный чекап. Ведь мама у меня ушла рано из-за опухоли... неужели...? Да нет, быть может, я просто перенервничала. Мало ли что может быть.

Поворачиваю голову и вижу перед собой Эммануила. Он выглядит обеспокоенным, дышит неровно, хоть и пытается скрыть тревогу. Видит, что я очнулась, и улыбается.

— Ну вот и ты, привет.

Моргаю, чтобы привыкнуть к свету.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает мужчина.

— Терпимо, — киваю, — а что стряслось?

— Ты упала, помнишь?

Да, теперь помню.

— Мы вызывали скорую, тебя отвезли в нашу клинику, самую лучшую в городе, Поля.

— Спасибо, — шепчу одними губами. Не люблю чувствовать себя слабой или обязанной. — А где Ратмир?

— Он с Венерой и мамой. Всё хорошо. Даже не проснулся, не переживай, сын в надежных руках.

Хочется верить. Не знаю, с чего я вдруг так расклеилась, но хочется как можно скорее встать на ноги и вернуться к нему. Увидеть, обнять, никогда не отпускать. Ведь мы с ним никогда не расставались на дольше, чем несколько часов.

— Тебе провели обследования, Поль, скоро узнаем результат, — продолжает Эммануил.

Киваю, как болванчик. Да, это хорошо. Надо узнать причину этой странности. Но чувствую я себя неплохо, как будто и не падала вовсе. Хочется думать, что всё это какая-то нелепая случайность. Переутомление... причем скорее моральное, чем физическое. Я всё-таки давно не девочка.

— Помоги подняться, — прошу, и Эммануил выполняет просьбу. Бережно поддерживая под локоть, усаживает меня на кровати.

Кроме небольшого головокружения, ничего не чувствую, все в норме. Но мужчина не перестает смотреть на меня с тревогой. Улыбаюсь ему через силу.

— Всё хорошо, правда. Не сильно-то ты тревожился обо мне последние пять лет, не так ли?

Он мрачнеет.

— Зря ты так думаешь, Поля. Венера рассказывала мне всё, что происходит у тебя в жизни. Ну, кроме того, что у меня есть сын.

— Это в первую очередь мой сын, Эммануил. Мой, и ничей больше.

Мужчина смотрит на меня усталым взглядом.

— Ты поменяешь своё мнение, Поль. Мальчику нужен отец, и я могу им стать, если позволишь.

Качаю головой.

— Мы пять лет как-то прожили без тебя, как видишь. И справлялись без особых проблем.

— Да, вижу. Ты воспитала прекрасного ребенка. Ты замечательная мать, я никогда в этом не сомневался.

Меня почему-то не радует похвала.

— Ты мог бы стать его отцом, Эммануил. Стать им с самого начала, если бы не это всё...

— Да, — кивает он, — мог бы. И ты не представляешь, как это рвет мне душу.

Поднимаю взгляд.

— Почему ты не сказал матери про свои боли? Она до сих пор ничего не знает?

Мужчина вздыхает, как будто вообще пожалел, что признался мне в своей «слабости». Кто ему вообще внушил, что это слабость? Кто сказал, что мужчина не должен чувствовать боль?

— В то время у родителей был не самый лучший период, — произносит вполголоса, — у отца возникли проблемы с бизнесом, он почти не ночевал дома, исправляя ситуацию, а мама... она думала, что он ей изменяет, и занималась собой, наводила красоту, пропадала в спортзале и салоне. А еще выясняла правду об отцовском бизнесе. Напрямую он ей не докладывал, ты его знаешь. Семья всегда отдельно, а дом отдельно.

— Настолько занималась собой, что не видела, что с тобой происходит?

Мужчина пожимает плечами.

— Честно говоря, я и сам не стремился рассказать. У нас так не было принято, Поль. Мужчина должен быть сильным всегда, даже если ему шестнадцать. Сильным и благородным, как предки. Меня так воспитали отец и дед. Жалуешься — значит слабак и ни на что не способен.

Смотрю на него с ужасом. Он говорит это как само собой разумеющееся. Но ведь так нельзя... Да, пожалуй, я немного переоценила родительские навыки своих бывших свекров, и понимаю, почему Эммануил молчал.

— Мы, получается, за почти двадцать лет брака так и не стали с тобой близки по-настоящему, Эм, — говорю ему со слабой улыбкой, — иначе ты рассказал бы мне всё, не думая, что я сочту тебя слабым. Быть может, и развода бы тогда не случилось...

— Нет, — мотает головой, — я так не считаю. Развод - это полностью моя вина. Насчет же близости... более близкого человека, чем ты, у меня не было никогда в жизни.

— А как же Лика? — усмехаюсь.

— Лика - это одна из многих моих ошибок, Поля, о которых я очень жалею. Она не стоила всего, что принесла в мою жизнь. Ей нужны были мои деньги, а я пытался быть джентльменом и вытащить ее из той ямы, в которой она оказалась, потому что она когда-то вытащила меня самого. И это следовало остановить давно, но я считал, что сделал для нее недостаточно. Теперь понимаю, что меня просто использовали...

— Добрый день, — в палату заходит благообразная женщина лет шестидесяти, очень ухоженная и приятная, — Апполинария Зорина у нас тут, здравствуйте. Ну, что я могу сказать, нашли небольшую неисправность в вашем организме. Совсем незначительная опухоль в мозге. Но это не страшно, главное, что мы обнаружили ее сейчас, когда вполне сможем справиться. Вы как, Апполинария Максимовна? Настроены на лечение?

Внутри всё холодеет от страха. Сказанные мягким голосом слова становятся ледяными иглами, которые с болью вонзаются в меня со всех сторон. Я начинаю мелко дрожать, будто замерзла.

И единственным источником тепла становятся мужские пальцы, сжимающие мою ладонь.