36

36

Наверное, всё это напрашивалось само собой. Причём давно. Независимо от моих решений, моих поступков и моих мыслей – эта ситуация была предначертана с самого начала. И какие бы меры я ни предприняла, что бы ни придумала, ни сообразила… эти двое всё равно засунули бы меня в машину однажды и увезли чёрт знает куда. Потому что дуракам закон не писан. Эти два недалёких, злых, отвратительных человека сами не понимают, что творят.

Нормальные люди так не поступают.

Один зациклился на своей мести родному человеку, сделав её целью всей жизни. Как будто страдания другого доставляют ему истинное удовольствие… Другая решила захомутать чужого мужчину любой ценой.

И только ответственности за свои поступки они не осознают совсем. Думают, что так легко – похитить человека, угрожать, а потом ещё и что-то реально со мной сделать. Думают, что именно это приблизит их к главной цели. Они не понимают… и понять не хотят. А объяснять им бесполезно. Такие люди слушают только собственную шизофрению.

Поэтому я молчу. Судорожно соображаю, что же предпринять. Лика сидит рядом слишком близко, руки в карманах – может, там нож, может, что-то посерьезнее. Лезть на рожон я не собираюсь. Лучше тянуть время, тянуть до последнего. Быть может, меня хватятся в больнице. Должны были позвонить Эммануилу. Сумка осталась возле крыльца – он должен её узнать.

Он должен… хоть бы нашел, хоть бы не опоздал.

Может быть, он отследит геолокацию телефона. Она включена.

Больше мне надеяться не на кого. На себя – тоже. Что я сделаю против двух человек одна?

Лика зло улыбается. Как та колдунья из мультика, которая забрала у русалочки голос. Только колдунья плохо кончила… и Лику рано или поздно ожидает то же. Эх, надо было помещать её в клинику пожёстче. Эммануил был слишком добр к этой женщине – а не следовало. Она не заслужила его доброты. Единственный её хороший поступок в том, что она когда-то спасла ему жизнь. И то, возможно, случайно.

А своими закидонами и грязью она давно обнулила всё хорошее, что сделала. Такие люди не исправляются.

Теперь я понимаю это, болезненно наступив на собственные грабли.

Урок выучен, я больше не ошибусь. Только представится ли теперь возможность?

Они привозят меня за город, на какие-то заброшенные дачи. Машина подпрыгивает на ямах, едет по раздолбанной дороге, свернув с нормальной магистрали несколько минут назад. Вокруг – заросшие лесом и травой участки, на которых давно никого не было. Полуразрушенные дома, провалившиеся крыши, крапива в человеческий рост. По моей спине бегут ледяные мурашки.

Людей нигде не видать, и немудрено.

Нет, мне не страшно. Если они оставят меня в каком-то сарае – выберусь. Но если в их головах мелькнёт мысль замарать руки кровью… Это уже совсем другое.

Эдгар тормозит возле одного из дальних участков.

Покосившийся деревянный забор, чёрный от плесени, заросший крапивой двор. И жутковатый дом, словно из старого фильма ужасов. Как будто внутри уже кто-то умер и теперь живет там привидением.

Мне не хочется выходить. Хочется кричать, драться, царапаться. Но тогда мне просто дадут по голове и утащат силой. Лишние травмы мне не нужны. Поэтому медленно и осторожно выбираюсь наружу, будто на ватных ногах.

– Как тебе место твоего последнего пристанища? Нравится? – насмешливо тянет Лика, пока Эдгар идёт к дому.

Я вижу, как он поднимается на крыльцо и возится с ржавым замком. Лика подталкивает меня вперёд. Ноги не слушаются, сердце глухо стучит в горле. Да, я могла бы побежать. Но догонят. Чёрт побери, догонят. Спокойно. Нужно держаться. Быть холодной.

Может быть… попытаться говорить, тянуть время.

– Что вы собираетесь делать? Запереть меня тут? – спрашиваю.

Она пожимает плечами:

– Посмотрим, что придумаем. Ты как хотела бы умереть, дорогая?

Я смотрю на неё – на её ехидную мину. Наверное, это и есть настоящая психопатия: отсутствие жалости, отсутствие эмпатии, отсутствие человечности.

– А ты? – тихо спрашиваю. – Хотела бы провести остаток своих дней в закрытой психлечебнице? В комнате с мягкими стенами? Никогда не увидеть родных? Если они у тебя вообще есть. Лика, зачем ты всё это делаешь? Ты только усугубляешь. Сейчас ты ещё можешь остановиться, но ты сама себя закапываешь. Свою жизнь. Сколько тебе лет? Пятьдесят? У тебя маленький сын, который живёт с твоей матерью. И больше он тебя не увидит. Ты правда думаешь, что легко избежишь последствий?

Она закатывает глаза:

– Ой, да ладно тебе трындеть. Пошли уже.

Женщина толкает меня к дому. Нога за ногу иду по прелым листьям к жуткому строению. Скрипучее крыльцо, тёмная холодная прихожая. Запах сырости и старой древесины, пыль, запустение и грязь.

– Давай сюда, – слышу голос Эдгара из глубины дома.

Лика толкает меня в следующую комнату. Она такая же тёмная и холодная. Свет едва сочится сквозь треснувшее грязное стекло единственного окна.

В углу – чёрная дыра. Прямо в полу. Открытый люк, жуткий, как в триллерах. Такое я и правда видела только в кино. Как долго они раздумывали над тем, что со мной сделать?

Понятно. Они запрут меня там.

Возможно, я задохнусь или замёрзну. Возможно, это и есть их план. Разумеется, никто в такие дебри не придёт меня искать. Никто меня не найдёт… а телефон остался в сумке в машине. У меня ничего при себе нет.

Ничего, чтобы хоть как-то оповестить того, кто мог бы спасти.

Меня никто не спасёт.

Я смотрю на эту дыру – и леденею изнутри.

Понимаю: единственное, чего я сейчас хочу, – увидеть Эммануила. В последний раз.

И ещё раз обнять своего маленького сына… такого похожего на него.