39

39

– Если бы я мог повернуть время вспять, я бы сделал всё иначе, – признаётся мужчина, глядя мне в лицо с нежностью. – Я бы расставил приоритеты так, чтобы не задеть ни твоих, ни своих интересов. А я… я из чувства долга, который навязал себе сам, разрушил всё, что мне дорого. Ведь я тебя почти возненавидел. По собственной дурости думал, что это ты меня предала. Как будто за все эти годы так и не поняла моего характера, какой я…– он замолкает, тяжело дышит. – Но я понял всё-таки в чём моя главная вина… Я хотел помочь и угодить всем, а получилось – только тем, кому угождать не стоило.

– Все ошибаются, – произношу спокойно и закрываю глаза. – Никто не застрахован от ошибок, никто не застрахован от грехов. – Теперь, когда моя душа будто обрела долгожданный покой и свободу от тревог, я могу рассуждать здраво. Без эмоций, без лишних чувств, которые мешают мыслить трезво. – Никто не святой, Эммануил. Никто – ни ты, ни я. Так бывает: хочешь как лучше, а получается наоборот. Благими намерениями вымощена дорога в ад. И мы этот ад с тобой пережили, разве нет? Воду, огонь, медные трубы и наш с тобой персональный ад.

– Похоже на то, – тихо соглашается он, будто ему трудно это говорить. – Да только ты не должна была через это проходить, Поля. Ни ты, ни наши дети. И это будет мучать меня до конца дней.

Я понимаю, что теперь он винит в произошедшем только себя. Хотел, как лучше… но вышло, как вышло. И последствия в полной мере осознались только через несколько лет.

Но мало кто вообще осознаёт последствия своих поступков, особенно тех, что продиктованы чувством долга. Эм считал, что обязан Лике жизнью, а по факту всё это оказалось лишь горьким стечением обстоятельств. Она не оценила его доброты. Ей было удобно устроиться на обломках его жизни – но не вышло.

К счастью, он понял раньше, чем стал её окончательной жертвой, какую цену имеет эта его старая, давняя «любовь».

Прозрение оказалось горьким, болезненным, отвратительным. Но так часто бывает: лучше горькая правда, чем счастливое забвение, не видя дальше собственного носа.

Мужчина медленно дышит рядом. Его пальцы гладят мою ладонь, и я чувствую – я на своём месте.

Я долго шла по осколкам собственного счастья: спотыкалась, падала, царапала ноги до крови, набивала шишки. Душа была ранена и кровоточила, но всё это наконец закончилось. Теперь в ней – мир. Я больше не злюсь на себя и никого не обвиняю.

Главное – это мои мысли сейчас и то, как мы будем жить дальше.

– Как ты узнал, где я? – тихо спрашиваю.

– От Лики, – признается Эммануил. – Она позвонила и сказала, что тебя увёз Эдгар.

Я открываю глаза.

– То есть… она призналась?

Мужчина кивает.

– Да. Думаю, совесть её всё-таки загрызла. И она исчезла, оставила сына. Даже не попрощалась. Заехала в квартиру, собрала вещи – и свалила в неизвестном направлении. Я как раз был в полиции: отслеживал городские камеры, ту машину. Вещи нашел возле больницы. И вот тогда раздался её звонок. Она сообщила точное место, где тебя оставили. И попросила у меня прощения за всё.

– Ты будешь её искать?

– Буду, конечно. Эта женщина должна понести наказание, – его голос ожесточается. – Хотя… больно всё это. Но она никому больше не сделает зла. Я позабочусь об этом. – Он сжимает мою руку. – Пообещай мне, что останешься здесь. Пообещай, что не уйдёшь никуда. Иначе я не смогу спать. Пожалуйста, Поля. Пообещай.

– Я… – киваю. – Сама не смогу спать в одиночестве. Это уж точно. Какое-то время.

Вода почти остыла. Эммануил помогает мне выбраться из ванны, заворачивает в тёплый халат, надевает на ноги махровые носки. Я выхожу, словно Афродита из пены: обновлённая, расслабленная. Безумно хочется спать.

В гостиной вижу заплаканную Венеру. Подхожу.

– Ну чего ты так расстроилась, родная моя? Мама здесь, мама в порядке… всё хорошо…

Венера смотрит на меня красными глазами:

– Это всё из-за меня! Если бы я сделала хоть что-то, чтобы помирить вас с отцом…

– Ты что такое говоришь? – усаживаюсь рядом и обнимаю её обеими руками. – Моя добрая, любимая девочка, не вздумай винить себя. Это мы – два старых идиота, которые не смогли сложить два и два, побороть свои обиды и заморочки. Хотя могли бы. Будь мы мудрее, будь менее эгоистичными… не потонули бы в обидах. Разрешили бы конфликт, просто сев и поговорив по душам. – Я целую её в макушку. – Ты ни в чём не виновата, родная. Ты – самое лучшее, что у нас есть. Ты и твой маленький братик. Я тобой горжусь. Какая ты добрая, понимающая… самая лучшая.

Она перестаёт всхлипывать.

– Мама… как я счастлива, что с тобой всё хорошо.

– Со мной всегда будет хорошо, пока ты рядом. И пока у тебя всё хорошо, дочка. Давай, не расстраивайся, всё в порядке, родная. Идём спать, уже поздно.

Венера кивает и уходит в сторону спальни. Я вздыхаю, глядя ей вслед.

Сонная Капитолина Павловна появляется из кухни.

– Ну что, пропажа наша, как ты? Терпимо? Остаешься тут?

Я негромко смеюсь:

– Нет, эта женщина неисправима. Теперь я знаю, в кого Эммануил такой упёртый.

Хотя… всегда знала. Наверное, за это и люблю: он идёт к цели, как танк, напролом.

– Остаюсь, – киваю спокойно. – Куда я теперь от вас денусь?

Капитолина Павловна улыбается мне, как родной дочери. В её глазах блестят слёзы, она их даже не скрывает, вытирает тыльной стороной ладони.

– Эх… жаль, Вацек не дожил до этого момента. Как же жаль… Полиночка, сколько же ты настрадалась, маленькая. Сколько же настрадалась по вине нашей семьи…

– Ну что вы такое говорите? – улыбаюсь ей. – Счастья было гораздо больше, вам ли этого не знать?

Эммануил выходит из ванной, где убирался после меня. Теплый взгляд прожигает мне спину.

– Идем, я отведу тебя к нашему сыну.