ГЛАВА 5

Прошёл час…

Всего лишь час между «мамочка, я всегда рядом» и тем, что случилось потом.

Я буду прокручивать эти секунды до конца жизни. Пересчитывать… Искать ту, в которой можно было всё изменить. Не отпустить. Сказать — останься! Сказать — никакой концерт не стоит того, чтобы ты выходила из этой квартиры сегодня вечером.

Но я не сказала.

Я готовила сырники.

Её любимые — с ванилью и изюмом, которые она обожала с самого детства, и съедала все до последнего, пока тарелка не опустеет. Я делала их на завтра, чтобы утром, когда она выйдет сонная и счастливая после концерта, поставить перед ней тарелку и смотреть, как она ест. Как подбирает пальцем крошки. Как облизывает сметану с губы. Как говорит с набитым ртом: «Мам, ты лучший повар в мире, я серьёзно».

Телевизор работал фоном. Я не слушала — он бубнил что-то про погоду, про курс валют, про какую-то новую развязку на кольцевой. Обычный вечер. Сырники шипели на сковороде. За окном моросил дождь.

А потом голос диктора изменился…

Не слова — интонация. Та особая, приглушённая, которую используют, когда говорят о чём-то страшном. Я работаю в больнице — я эту интонацию слышу каждый день. Так врачи говорят «мне жаль». Так медсёстры передают смену, когда за ночь кто-то не дожил до утра.

«…серьёзное ДТП на пересечении Ленинградского проспекта и Третьего кольца. По предварительным данным, водитель автомобиля выехал на встречную полосу…»

Я обернулась.

На экране — дорога, мигалки, скорая, спасатели в оранжевых жилетах. И машина — вернее, то, что от неё осталось. Искорёженный металл, вдавленная крыша, выбитые стёкла, передняя часть смята так, будто её сжали в кулаке.

Тёмно-серый седан.

Тёмно-серый…

Как у Кирилла.

Я смотрела на экран, и картинка плыла, двоилась, расползалась по краям — но центр был чётким, безжалостно чётким.

Номер.

Я впилась глазами в номер — камера была далеко, грязь и кровь заляпали часть таблички, но две последние цифры — 87, проступали отчётливо, как приговор. Его цифры. Наши цифры.

387

Номер, который я набирала в приложении парковки сто раз, который диктовала по телефону эвакуаторщику, когда Кирилл забыл машину под знаком…

«…двое пострадавших. Один доставлен в реанимацию в крайне тяжёлом состоянии…»

Сковорода. Сырники. Запах горелого. Я не выключила плиту. Мне было всё равно.

Набрала Кирилла.

Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Не берёт. Пятый. Не берёт.

Шестой. Седьмой. Восьмой, девятый, десятый — я считала, и с каждым гудком пространство вокруг меня сужалось, схлопывалось, и я оставалась в центре, одна, с телефоном, прижатым к уху так, что пластик врезался в хрящ.

Не берёт.

Я закрыла глаза…

Вдох. Выдох. Вдох.

Может, я ошиблась. Машин такого цвета — тысячи. Тёмно-серых седанов в Москве — как людей в метро.

Номера часто повторяются. Я же увидела только часть.

Это не его. Это не его машина. Это совпадение. Ну конечно совпадение!

А я себя накручиваю, как всегда, Кирилл сто раз говорил: «Вер, ты катастрофистка, ты всегда думаешь о худшем» — и он был прав, я всегда думала о худшем, и худшее никогда не случалось, и сейчас тоже — не случится, не может, не должно.

Телефон зазвонил…

Я схватила его так, что чуть не выронила.

Экран. Имя. Кирилл.

— Кирилл! Где ты?!

— Вер? Ты чего? Я на работе, у меня ночная…

Голос — обычный, удивлённый, немного раздражённый.

Живой. Значит, не он.

Значит, не его машина!

Но воздух не возвращался. И нить, которая натянулась час назад, когда дверь закрылась за Полиной, эта нить не ослабла. Она звенела. Тонко, страшно, на одной ноте. Так звенит струна перед тем, как лопнуть…

— Вер, ты что, плачешь? Послушай… Я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Непростой период. Ты скучаешь, и это нормально, но… Малышка, я не вернусь. Мы это уже обсуждали… Прими и отпусти. Не нужно звонить мне по ночам и рыдать, у меня от этого на душе…

— Кирилл, заткнись!

Он замолчал. Впервые за наш разговор — замолчал.

— Включи новости. Прямо сейчас. ДТП на Ленинградском! Машина — тёмно-серый седан… Номер на 87 заканчивается. Это не твоя машина, Кирилл? Не твоя? Мне нужно, чтобы ты сказал мне одну вещь. Одну! Скажи мне, что Полины не было в этой машине… Говорят о двоих пострадавших. Один в реанимации. Скажи, что это не она… Скажи — и я повешу трубку и больше никогда тебе не позвоню!

Тишина.

Длинная. Глухая.

Такая, в которой слышно, как гудит лампа дневного света и дышит вентиляция, и где-то далеко, на заднем плане, телевизор бубнит чьи-то чужие новости.

— Вера…

Два слога. Ничем не примечательный набор букв.

Но он произнёс его так — так, как не произносил никогда. Как произносят имена людей, которым сейчас скажут то, после чего ничего уже не будет прежним…

— Новости включи, — повторила я. — И скажи мне. Скажи, что Полина на концерте. Или дома у Настьки. В такси. Где угодно. ТОЛЬКО НЕ В ЭТОЙ МАШИНЕ!

Грохот. Что-то тяжёлое упало — стул? Он сам?

— Вер… Мне нужно тебе кое-что сказать.

Нет.

Нет-нет-нет-нет.

Пожалуйста. Пожалуйста, нет! Пусть это будет не то. Пусть это будет что угодно — пусть он скажет, что женится завтра, что продал квартиру, что уезжает навсегда — что угодно, только не это, Господи, только не это, я на всё согласна, я всё прощу, я всё приму, только не это!

— Я отдал Кристине свою машину…

Мои ноги подкосились, колени ударились о плитку, и я не почувствовала боли, потому что боль — вся, целиком, до последней молекулы — была в другом месте.

Чашка — чашка Полины, та самая, с нарисованными ромашками, которую ей подарил Саша — слетела со стола и разбилась.

Осколки разлетелись по полу, и я зачем-то стала их собирать, голыми руками, на коленях, и осколок впился в палец, и кровь закапала на белую плитку — кап, кап, кап…

— Я хотел, чтобы они подружились, — говорил Кирилл, и его голос доносился откуда-то издалека из другого мира, из той жизни, которая существовала ещё минуту назад и которой больше нет. — Хотел как лучше… Кристина сказала, что заберёт Полину на концерт, и я подумал — пусть, пусть они пообщаются, пусть Полинка увидит, что Кристина нормальная, что с ней можно…

Я сидела на полу, среди осколков, и кровь капала с пальца, и на сковороде догорали сырники — чёрный дым полз по кухне, заволакивая потолок, — и в телевизоре показывали машину моего мужа, в которой сидела моя дочь.

Моя Полина.

Мой свет.

Моя бабочка…

Та, которая час назад стояла в дверях и говорила: «Мамочка, ты только не грусти без меня. Я всегда рядом. Что бы ни случилось».

Что бы ни случилось…

— Они поехали вместе, Вер. На концерт. А Кристина… Кристина была за рулём.