ГЛАВА 8
Она приснилась мне в ту ночь…
Не в больнице. Не в платье с бабочками. Не на кладбище.
Она стояла в нашей кухне. В своей любимой пижаме — серой, с нарисованными котами, которую я купила ей на прошлый Новый год. Босиком на холодном полу. Волосы распущены. И улыбалась — самой родной улыбкой, от которой у неё лучились глаза и чуть сжимался нос.
— Мамочка, — она подошла и обняла меня, и я почувствовала, физически, реально, до мурашек, её тепло. Её руки на моей спине. Её дыхание у моей шеи. — Мамочка, не плачь. Пожалуйста…
— Поль… Поль, это ты? Ты здесь?
— Я всегда здесь. Я же говорила — всегда рядом… Что бы ни случилось. Помнишь?
Помню. Помню каждое твоё слово. Каждый вдох. Каждую улыбку. Я так скучаю по тебе, солнышко…
— Мам, послушай. — Она отстранилась, посмотрела мне в лицо — серьёзно, по-взрослому, так она смотрела, когда хотела, чтобы я поверила. — Твоя боль не скоро закончится. Она останется. Но рядом с ней появится что-то ещё. Что-то, ради чего стоит остаться…
— Что? Что появится?
Она улыбнулась и положила свою лёгкую невесомую ладонь мне на живот.
— Ты скоро поймёшь. Ты не будешь одна, мамочка…
Я проснулась от боли.
Резкой, тянущей — внизу живота, там, где Полина положила ладонь во сне. Темнота спальни. Мамино дыхание из соседней комнаты. На часах — четыре утра.
Я откинула одеяло и увидела на простыне пятно.
Небольшое, алое.
Кровь…
***
Больница. Та же, где я работала — только теперь я сидела с другой стороны, на кушетке, в бумажном халате, с ватой в сгибе локтя после забора крови. Врач — Марина Александровна, которую я знала десять лет, с которой мы вместе обедали в ординаторской — смотрела на экран монитора и молчала.
Потом повернулась ко мне.
— Вера, — она сказала это так, как говорят о чём-то, во что сами не до конца верят. — Ты беременна… Примерно девять недель…
Я не сразу поняла. Слово «беременна» не помещалось рядом со словами «похороны», «кладбище», «горе». Эти слова были из разных языков, из разных миров, из разных жизней.
— Что?
— Беременна. У тебя будет ребёнок, Вера. Кровотечение минимальное, угрозы на данный момент нет, но тебе нужен абсолютный покой. Никакого стресса. Я понимаю твою ситуацию, но я серьёзно говорю — ни-ка-ко-го стресса!
Я сидела и смотрела на неё, и не могла вдохнуть, и не могла выдохнуть, и где-то внутри меня — в том самом месте, где была дыра, чёрная, рваная, бездонная — что-то шевельнулось, что-то стало оживать…
***
Мама появилась через двадцать минут. Влетела в кабинет, задыхаясь.
Посмотрела на меня. Посмотрела на врача. Посмотрела снова на меня.
Я кивнула.
Она опустилась на стул и закрыла лицо ладонями. И я думала — сейчас заплачет. Сейчас скажет: «Это невозможно, Верочка, ты в таком состоянии, как же так».
Но она убрала руки от лица. И на этом маленьком, морщинистом, измученном лице — впервые за все эти страшные дни — было что-то, чего я там не видела с того момента, как закрылась крышка гроба.
Жизнь. Надежда.
— Верочка, — она подошла, обняла меня, прижала мою голову к своей груди, как прижимала, когда я маленькая упала с качелей и разбила губу. — Верочка, это чудо. Это знак.
— Мам, не надо…
— Послушай меня. — Она взяла моё лицо в ладони, которые пахли кремом и хлебом — и посмотрела мне прямо в глаза. — Ты должна быть сильной. Ты больше не можешь плакать ночами напролёт. Не можешь не есть. Не можешь лежать лицом к стене. Потому что внутри тебя — жизнь. Новая, крошечная, настоящая. И эта жизнь — это не замена. Не утешение. Это — продолжение. Полина… — мамин голос надломился, но она стиснула зубы и договорила: — Полина хотела бы, чтобы ты жила.
Я вспомнила сон. Её тёплую ладонь на моём животе.
«Ты скоро поймёшь».
И впервые за все эти дни — за все эти чёрные, невыносимые, ужасные дни — я почувствовала, как дыра внутри меня не закрылась, нет, — но стала чуть меньше. На долю миллиметра. На ширину того слова, которое я не произносила вслух, потому что боялась, что оно рассыплется от прикосновения.
Надежда.
Я положила ладонь на живот.
— Я справлюсь, — сказала я.
Маме. Себе. И ей — той, что ушла, и той жизни, что только пришла.
Мама обняла меня крепче. И заплакала, и это были другие слёзы. Не те, которыми мы заливали подушки последние дни. Эти были тёплые слёзы. Живые. Как весенний дождь, после которого из мёрзлой, чёрной земли вдруг пробивается что-то зелёное.
Что-то, что отказывается умирать…