Глава 15. Он

— Со мной связался Александр Невольниченко, — говорит мой адвокат, сев напротив.

Он деловито раскладывает папки, перебирает бумаги.

— Говори уже, Дим, — со вздохом прошу я.

Дмитрия Лескова я знаю давно, за годы плотного сотрудничества мы стали гораздо ближе, чем просто клиент и юрист. У меня с Дмитрием сложилось тесное общение, а Сашке он никогда не нравился.

И наоборот — тоже.

Сашка, подумать только…

Теперь язык не повернется вслух назвать Александра Невольниченко — Сашкой, лишь про себя, и то, с горечью.

Мы столько лет дружили, я не сомневался в нем ни секунды, а стоило бы.

Именно благодаря ему я познал две прописные истины.

Первая: доверяй, но проверяй.

И вторая: своя рубашка ближе к телу.

Доверять Александру на сто процентов не стоило.

А про рубашку…

Это, вообще, до смешного, до слез обидно вышло.

Выручил друга, в одном скользком моменте, но эта помощь стоила мне семьи.

И потом, когда я понял, что больше не могу иметь с ним никаких дел, просто не могу, отвращение на физическом уровне, я решил уйти из совместного бизнеса.

Тут-то и начались проблемы.

Может быть, в моей ситуации и третью прописную истину стоит вспомнить: нельзя делать бизнес с друзьями.

Нельзя.

— Ничего нового, Илья. Александр тонко намекнул, что если вы откажетесь от притязаний на долю в клинике, то все обвинения с вас будут сняты в ближайшее время, и репутация будет восстановлена.

— Вот как, — усмехаюсь. — Кем он себя возомнил? Богом?

— Илья, — Дмитрий вздыхает. — Я сейчас не буду советовать тебе ничего, как друг. Я тебе, как юрист, скажу. Иногда стоит отказаться от амбиций и денег, чтобы сохранить свободу. Увы, но обвинения предельно серьезные.

Вздыхаю, разглядывая свои руки. Не вижу своего лица, но, кажется, чувствую, как резко и сильно на меня обрушился возраст — дополнительными складками на лбу и сединой на висках.

— Знаешь, Дим, я не люблю играть грязно.

— Понимаю.

— Но в бизнесе иногда приходилось идти по самой грани.

— Без этого никуда, — разводит руками. — Те, кто ни разу не поступился со своей совестью, не становятся ни богатыми, ни успешными.

— Значит, настало время еще раз немного прищемить свою совесть. Я в грязном белье копаться не люблю. Но я сделаю это. Для того, чтобы с меня сняли все обвинения, чтобы Александр отдал то, что причитается мне по праву.

— Слушаю тебя. Что нужно сделать?

— Показать нужным людям кое-какие переписки.

— Черт! Почему ты сразу не сказал, что у тебя есть компромат?! — изумляется Дмитрий.

— Потому что это навредит репутации клиники. Видишь ли, я в это предприятие вложил много времени, сил, денег. Душу вложил. И я до последнего надеялся, что мне удастся забрать хотя бы деньгами половину сделанного и пойти дальше. Но если нашим материалам дать ход, это отразится на клинике, репутация будет замарана, — вздыхаю. — Отразится на нашем детище. Хотя, наверное, пора прекратить считать клинику исключительно своим проектом. Моей она уже никогда не станет и не была полностью. Это будет большая потеря — репутационная и финансовая.

— Но если это даст тебе шанс остаться на свободе, если получится прижать Невольниченко…

— Думаю, да.

— Тогда чего ты ждешь?

Кажется, дороги назад нет.

И я даю отмашку…

***

Под стражей меня продержали еще неделю.

А после этого обвинения растворились так, словно их и не было.

Меня выпустили, но какой ценой?

Теперь о том, чтобы поровну разделить активы клиники или выкупить ее у Невольниченко и речи не идет.

Да, я надеялся, что он согласится, но Александр то отказывался делить поровну, то делал вид, что соглашался продать свою долю, но задирал стоимость до небес…

Словом, он не хотел расставаться с клиникой.

Ни под каким предлогом.

Последнее сообщение от него — сплошные маты и угрозы.

Недрогнувшей рукой я отправил и это юристу.

Пусть работают.

Дружбы нет. Теперь я Невольниченко даже руку не пожму в знак приветствия.

Мы стали заклятыми врагами, а все началось с глупости…

Теперь у меня на уме только одно — вернуться домой, хотя с тех пор, как Маша уехала от меня, я не чувствую это место своим домом.

О том, что меня выпустили, я никого предупреждать не стал.

Думал, сделаю сюрприз сыну, вот он обрадуется.

Демьян переживал за меня больше всех. Но…

Как оказалось, сюрприз ждал меня самого.

***

Переступаю порог дома и сразу же понимаю: что-то изменилось.

Запахи, звуки…

В доме — гости?

Наверное, дочь приехала.

Сын говорил, что до последнего Лену не хочет беспокоить, мол, есть на это какие-то особенные причины.

А теперь я слышу голоса, носом улавливаю аромат домашней еды, выпечки.

Такой знакомый, до кома в горле и слез, невольно выступивших на глазах.

Пахнет пирогом с пьяной вишней.

Маша любила готовить такой, а я любил его уплетать за обе щеки.

Наверное, дочь решила кашеварить и побаловать брата домашней выпечкой, больше некому.

Делаю шаг вперед, спотыкаюсь о лишнюю пару обуви — изящные полусапожки.

Наверное, точно дочь в гостях, а потом слышу:

— Кажется, я его передержала! Блин… — голос дочери с досадой.

— Дай посмотрю. Ох, зарумянился, конечно. Но, думаю, сгодится.

Этот голос.

Он доносится издалека, плывет ко мне вместе с ароматом выпечки.

Дурманит.

Потрясает до дрожи!

Голос Маши.

Миражи. Эхо прошлого.

Сожаление.

Я вдруг понимаю, стиснув кулаки, что зря играл в благородного рыцаря, что, имея на руках рычаги давления, я еще три года назад мог сохранить свой брак.

Вынудить Невольниченко шантажом сказать правду.

Какого черта я так не сделал?!

— Что говорит Демьян? Нет новостей о папе?

С кем это разговаривает дочь?

— Полчаса назад никаких новостей не было, Лен.

Голос бывшей жены.

Да черт побери, не может же мираж быть настолько реальным!

Я ускоряю шаг, почти бегу.

Влетаю в кухню и застываю.

Из горла вырывается сдавленный звук.

Жадно разглядываю знакомый силуэт, тонкую шею, волосы, собранные наверх.

Маша!

Моя Маша…

Здесь.

В нашем доме.

На нашей кухне!

Она поворачивается, стаскивая с запястий кухонные варежки, и тоже застывает, увидев меня.