ГЛАВА 5

План был очень простым и четким, а ещё продуманным. Ну, и, конечно, держался на актерских способностях Кудряшова, в которых ему было не отказать. А я попалась в ловушку, совершенно глупо, совершенно бездумно, взяла и шагнула в пропасть, даже не задумавшись, не усомнившись ни на секунду. Мне так сильно хотелось, чтобы меня любили, чтобы обо мне позаботились, лишь от простоты души, от каких-то добрых чувств ко мне. О любви я не просила. Хотелось себя чувствовать нужной и достойной чужого хорошего отношения. А оказалось, что всё с самого начала было обманом.

Мне понадобилось несколько дней, чтобы окончательно понять всю схему. Я сидела в квартире матери, заперевшись в комнате, и буквально не отнимала рук от головы, в таком шоке я находилась. Уже на следующий день, едва придя в себя, я побежала в органы опеки, явилась точно в то время, которое мне назначили, выслушала всё, что мне говорили. Меня ругали, меня порицали, стыдили, а я, после пары неловких попыток, даже оправдываться перестала. Мне было абсолютно всё равно, что обо мне говорят. Интересовало одно: когда мне вернут дочь?

Женщина, сотрудник опеки, сидящая напротив меня за рабочим столом, едва смотрела на меня. Это было очень заметно, её небрежно-презрительные взгляды в мою сторону. Она перебирала бумаги, что-то записывала, раскладывала по папкам, и время от времени кидала на меня вот эти осуждающие взгляды. И я сама себе, под её взглядами, казалась какой-то жалкой, несостоявшейся, порочной. И всё пыталась восстановить в памяти события того вечера. У меня плохо получалось, и я приходила от этого в отчаяние.

– Вы поймите, – пыталась объяснить я свою позицию, – я практически не пью. И что тогда произошло… объяснить не могу. Возможно, я выпила лишнего, а возможно…

– Что? – заинтересовалась она.

Я крайне осторожно развела руками.

– Возможно, всё это было подстроено.

– Подстроено? И что же, по-вашему, было подстроено, Юлия Александровна? Вас силой споили, вас силой увели от ребенка в ночной клуб?..

– У меня было день рождения, – промямлила я. Оправдываться у меня выходило плохо.

– Да, мы в курсе. А также в курсе, что вы оставляете ребенка одного дома временами.

– Я оставляю?

– А разве это не так? Ребенка поздно забирают из сада, как говорят воспитатели. Чем, интересно, вы заняты? Насколько нам известно, на работу за полгода вы так и не устроились.

– Я искала работу. Только это не так просто.

– Верю. Особенно, если у вас ни опыта, ни образования.

Стало обидно. И я бы нашлась, что ответить, вот только мои ответы прозвучали бы достаточно резко, а разговаривать так с представителем органов опеки было крайне неблагоразумно. Поэтому я сделала вдох, проглотила очередную обиду, расправила плечи, стараясь выглядеть увереннее. Посмотрела на женщину и твердо поинтересовалась:

– Когда мне вернут дочь?

Сотрудница опеки вздохнула напоказ.

– Юлия Александровна, кажется, вы не понимаете всей серьёзности ситуации. К тому же, в свете последних событий. Отец девочки, Василий Николаевич, уже обратился к нам с заявлением с просьбой ограничить вас в родительских правах.

Я подскочила на стуле будто ужаленная.

– Что? С какой стати? Я хорошая мать! Он это знает! – Я всеми силами пыталась отдышаться. – Лиза ни одного дня в своей жизни без меня не провела!

– Уже провела. Девочка находится в семье отца уже вторые сутки.

– Я не об этом!.. Я… По какому праву меня в правах ограничивать?

– Ну, как же? Посудите сами. Жилья своего вы не имеете, работы у вас нет, ребенка вы содержать не в состоянии. Живете на детское пособие и алименты. Разве это порядок?

Я с трудом сглотнула, медленно втянула в себя воздух. Заставила себя сесть обратно на стул, на самый краешек. А в висках стучала кровь, с такой силой, чтобы было больно.

– Я устроюсь на работу, – пообещала я, хватаясь за последнюю соломинку. – На любую. В ближайшее время.

Женщина не спеша перекладывала какие-то бумаги. Я по её лицу видела, что она устала от разговора со мной. И на меня, молоденькую, запутавшуюся мамашу, смотрела с лёгким раздражением. Наверняка, таких, как я, она в этом кабинете видела каждый день. А я сидела перед ней, будто школьница, и нервно стискивала холодные пальцы. Меня накрыло понимание того, что всё плохо. Куда хуже, чем я предполагала.

– Юлия Александровна. Давайте говорить с вами серьёзно. Мы же обе взрослые, так? – Я кивнула. – Ваша ситуация весьма непроста. К тому, что вы не в состоянии обеспечить ребенка, не в состоянии предоставить дочери надлежащие условия проживания, добавилось ещё и ваша сомнительная личная жизнь. У нас есть свидетельские показания того, что в квартире вашего сожителя, где вы проживали вместе с ребенком последние несколько месяцев, без конца происходили встречи с друзьями, с распитием спиртных напитков, шумом, а порой и скандалами. Соседи не раз вызывали полицию.

Я с трудом сглотнула.

– Это не моя квартира, я не имела права устанавливать правила. Я пыталась… правда, пыталась, но не смогла. Но я никогда не участвовала… мы с Лизой всегда были в комнате.

– К сожалению, ваши слова никто подтвердить не может.

– Андрей может!

– Ну-ну. Посмотрим. Но это не отменяет вашего поведения в ночном клубе, составление протокола и так далее. Вопрос об ограничении в правах или даже о лишении вас родительских прав, будет решать суд. Никакого другого варианта, к сожалению, нет. Органы опеки не могут игнорировать подобное поведение родителя.

– Лишения? – повторила я за ней. Мне кажется, я услышала только это ужасное слово из всей её речи.

Сотрудница опеки равнодушно пожала плечами.

– Решение выносим не мы, Юлия Александровна. Я лишь могут обрисовать вам всю серьёзность ситуации. А она очень серьёзна.

Из кабинета я вышла на ватных ногах. Спустилась по ступеням, оказалась на улице и привалилась спиной к металлической решетке ограждения. Стояла и обдумывала всё, что услышала.

Мне даже позвонить было некому! Некому позвонить, рассказать, пожаловаться. Некому покричать от отчаяния в трубку. Не от кого услышать совет.

Пока я шла по центральной улице, мне казалось, что на меня все смотрят. Будто моё фото, опустившейся, загулявшей матери маленького ребенка, поместили на городскую доску позора. Или напечатали на первой полосе городской газеты. А я шла вперед, стараясь ни на кого не смотреть, ни с кем не встречаться глазами, и только злые слёзы время от времени смахивала. Я знала, куда я иду. Я иду забирать свою дочь.

Я подошла к дому Мезинцевых, остановилась перед высокими, железными воротами, и в первую секунду смотрела на них, пытаясь понять, как мне их преодолеть, как попасть в дом. Но прекрасно понимала, что не смогу ничего сделать. Всё, что я могу, это стучать в ворота, кричать и требовать, чтобы у этих людей проснулась совесть.

– Откройте немедленно! – вопила я на всю улицу. – Отдайте мне дочь! Верните ребенка! Вы украли ребенка!

Конечно, меня слышали. И в доме, и по-соседству. Парочка соседей даже выглянули, наблюдали за моими бессмысленными попытками достучаться до бывшего мужа и его родственников.

Я колотила в ворота до боли в руках, плакала и просила отдать мне дочку.

– Откройте! Верните Лизу!

– Юля.

Я резко обернулась, услышав за спиной голос. Обернулась и увидела соседку, тётю Раю. Она подошла ко мне со спины и тронула за плечо.

– Юля, перестань кричать, – попросила она. Смотрела на меня со смесью сочувствия и настороженности. – Ты же знаешь, они не откроют.

– Откроют, – всхлипнула я. – Когда-нибудь откроют! Я буду ждать.

Тётя Рая вздохнула. И посоветовала:

– Иди домой.

Я в отчаянии замотала головой. Повернулась и снова принялась колотить кулаком в ворота. Соседка ушла, зато через несколько минут подъехала полицейская машина.

– Гражданка, вы ломитесь в чужой дом, – заявил мне нахальный молодой патрульный, приближаясь ко мне.

– Они украли у меня дочь! – попыталась объяснить я.

– Разберемся. А сейчас, давайте сядем в машину. – Полицейский взял меня за локоть. Я руку попыталась освободить.

– Что? Зачем?

– Потому что вы нарушаете порядок и покой граждан. Пытаетесь проникнуть на чужую территорию, скандалите и ругаетесь.

– Вы, вообще, меня слышите? – в отчаянии выкрикнула я. – Они украли у меня ребенка!

– Насколько нам известно, ребенок находится с родным отцом. Он не лишен родительских прав, не ограничен, поэтому имеет право забрать ребенка и проводить с ним время.

– Он должен проводить с ней время в выходные! Так суд установил.

– Так сегодня же воскресенье.

Я моргнула в растерянности, попыталась сопоставить в своей голове происходящее. Меня снова взяли за локоть, я машинально отступила, и тогда уже меня настойчиво взяли за предплечье и направили к полицейской машине.

– Давайте проедем в отделение. Серега, думаю, необходимо будет провести освидетельствование девушке.

– Какое ещё освидетельствование? – удивилась я.

– На алкогольное опьянение. Или вы по трезвому так кричите и ругаетесь, пугаете людей?

Я поняла, что если сама не сяду в полицейскую машину, то меня усадят туда силой. И сдалась. Кинула последний отчаянный взгляд на ненавистный дом, за мной захлопнули дверь, а я со всей силой стиснула пальцы. Лишь бы не разреветься.

Из полицейского отделения меня отпустили поздно вечером. Я несколько часов просидела на неудобном стуле в коридоре, сначала ждала, когда мама приедет и привезет мои документы, которых у меня при себе не обнаружилось, затем ждала, пока меня вызовут в кабинет. Я даже не удивилась, когда узнала, что бывшая свекровь написала заявление, обвинив меня едва ли не в нападении на её дом и в угрозах жизни. Всё это звучало бы очень смешно, если бы, на самом деле, не было так серьёзно. Выходило так, что я дебоширка, пьяница и никчемная, неработающая мать. Которая бросает свою малолетнюю дочь на незнакомых девушек, и уходит веселиться с сожителем в ночной клуб. Где напивается до обморочного состояния, валяется на земле под камерами видеонаблюдения, и, вообще, ведет себя самым омерзительным образом. Эту невеселую картину я разложила по кадрам в своей голове как раз за те часы, что провела в полиции. И поэтому, когда меня вызвали в кабинет для беседы и составления очередного протокола, я была тиха и немногословна.

На следующий день я сама позвонила бывшему мужу. Он трубку не взял, что меня совсем не удивило, и поэтому я написала ему смску. С просьбой встретиться и поговорить. Пообещала, что не буду скандалить. Вася снова не ответил, ему потребовалось время, то ли на обдумывание, то ли на то, чтобы посоветоваться. Скорее всего, второе. Я была, как на иголках, ждала от него ответа. Целый день ждала.

– Не знаю, что ты хочешь от него услышать, – хмыкнула Дашка. Она снова торчала у плиты, варила суп в огромной кастрюле, а я сидела, навалившись на кухонный стол, и мне очень хотелось выть от отчаяния.

– Я хочу с ним договориться, – сказала я.

Сестра ко мне обернулась.

– О чем? Что ты ему предложить можешь? Кто ты, а кто он.

– А кто он? – Я развела руками. – Мамин и папин сыночек. Вот и вся его сущность!

– Мало ли что. – Дашка хмыкнула, облизала ложку. Затем вздохнула, глядя на меня. Сказала после паузы: – Я тебя, Юль, предупреждала. Что мужа надо было держать рядом с собой. Стараться. А ты?

– А что, я была плохой женой? Моего мнения даже никто не спрашивал! Я не спорила, не требовала, ухаживала за ним и за ребенком. В чем я была плохой?

– Надо было ещё родить, – выпалила Дашка. – Чтобы он точно никуда не делся! Чтобы сидел и нянчил!

Я криво усмехнулась.

– Ну да. Но как-то трудновато забеременеть, когда муж с тобой не спит.

– Конечно, не спит. Для этого дела у него уже Ольга была.

– Даш, что мне делать? – провыла я, опуская голову на сложенные на столе руки.

– А что тут сделаешь? Суда жди.

– Ты серьёзно? Сидеть и ждать, когда мою судьбу и судьбу моего ребенка решит какой-то чужой дядя?

– А ты видишь другой выход? – Дашка вздохнула, поджала губы. – Плохо то, что Мезинцевы в нашем городе благодетели, работодатели, а ты… ты, Юлька, пыль.

Мы помолчали, после чего сестра продолжила с негодованием:

– И этот тоже прощелыга, быстренько из города ноги сделал.

– Андрей? – догадалась я.

– Ну да. Говорят, у них с Васькой какой-то сговор был на твой счет.

В душе стало тяжело и неприятно. Ощущение полной безысходности. Об Андрее мне даже думать не хотелось. Не скажу, что я его любила, но я же ему верила. Каждый день доверяла себя и свою дочь. А он оказался предателем.

Васька позвонил мне среди ночи. Я протянула руку за телефоном, увидела его имя на дисплее и подскочила на кровати.

– Слушаю, – выдохнула я в трубку.

– Ты поговорить хотела, – услышала я голос бывшего мужа. – Я у твоего дома. Выходи, поговорим.

Мой взгляд невольно метнулся к часам. Второй час ночи. Но он же приехал и готов поговорить. Какая разница сколько времени?

– Иду, – сказала я.

Во дворе было темно и тихо. Я увидела машину бывшего мужа, припаркованную за кустом сирени, и направилась к нему. Сердце взволнованно колотилось в груди. Окно со стороны водительского сидения было приоткрыто, Васька курил. И наблюдал за моим приближением. Когда я подошла, он сказал:

– Садись.

И я села. Обошла автомобиль и села на переднее сидение. Мы оба молчали. Мне так много хотелось сказать бывшему мужу, обвинить, вцепиться в его лицо, а затем слёзно умолять, чтобы вернул мне дочку, но я молчала. Язык будто прирос к нёбу.

Краем глаза я за Васькой наблюдала. И понимала, насколько сильно он изменился с тех пор, как у нас с ним была любовь, когда мы женились, держались за руки и признавались друг другу в любви. Но, кажется, я всё-таки путаю. Когда мы женились и ждали рождения Лизы, в любви мой муж мне уже не признавался. Сейчас же у него была другая жена, другая семья, он стал какой-то смиренный, успокоившийся, и на мир вокруг смотрел с равнодушием взрослого мужика. Какой-то особой уверенности в своих словах, в своей жизненной позиции я в нём не видела. Васька, вообще, казался мне чужим, и я не знала, как мне с ним разговаривать.

Он заговорил первым. Точнее, равнодушно поинтересовался:

– Что ты хотела мне сказать?

Я безумно нервничала. Развернулась на сидении, посмотрела на бывшего мужа и выдохнула:

– Когда ты вернешь мне Лизу?

Он голову повернул, взглянул на меня, как на безумную.

– Вернуть тебе Лизу? Для чего?

– Как это – для чего? Я её мать.

– И что ты можешь ей дать, как мать?

– Вася, перестань, – потребовала я, понимая, что вот-вот сорвусь на крик. – Ты слышишь, что ты несешь? Лиза – моя дочь. Да она дня без меня в своей жизни не провела! Ты понимаешь, что ты делаешь? Какую травму ты ей наносишь?

– У Лизы всё в порядке, – ровным голосом проговорил он. – Я бы даже сказал, что отлично. Она у себя дома, где прожила всю жизнь. Её не таскают по сомнительным квартирам, у неё на глазах никто не пьёт, не скандалит. Я в состоянии дать своему ребенку самое лучшее. Условия, образование. А что можешь ей дать ты? – Его губы презрительно скривились. – Мать…

Мои пальцы сами по себе сжались в кулаки.

– Как ты можешь такое говорить? Как можно оценивать жизнь ребенка тем, сколько кто зарабатывает?

Васька нахально хмыкнул.

– Очень даже можно. Думаю, судья тебе это объяснит.

– Ты хочешь довести дело до суда? – поразилась я. – Ты серьёзно?

Вася развел руками.

– Это не от меня зависит. Ты сама всё сделала.

– Я сделала? – Я всё-таки сорвалась на крик. – Или это ты договорился с Кудряшовым? Вы всё это подстроили!

Бывший муж смотрел на меня и продолжал ухмыляться.

– Что мы подстроили? Что ты раздвинула ноги перед первым, кто тебя позвал жить? Что перевезла туда ребенка, что жила на иждивении чужого мужика? Ты вся в свою мамашу. Такая же никчемная баба. Сколько ещё у тебя будет мужиков? И ты, на самом деле, считаешь, что я позволю своей дочери за всем этим наблюдать? – Васька смерил меня тяжелым взглядом. – Моей дочери такая мать не нужна.

Я попыталась дотянуться до его лица, очень хотелось вцепиться ногтями в его физиономию, но Васька ловко мои руки оттолкнул, а затем перегнулся через меня, открыл дверь за моей спиной, и едва ли не выпихнул меня наружу.

– И больше не звони мне! – рыкнул он. – Все вопросы через моего адвоката. Увидимся с тобой в суде, и посмотрим, кто окажется правым! Ты шлюха, как и твоя мать! Дочка Ленки Махорки, – презрительно выдохнул он.

Я вылетела из его машины и от злости пнула дверь.

– Я не отдам тебе дочь! – выкрикнула я. – Я до последнего буду бороться! Не отдам её твоей корове! Как же я вас всех ненавижу! – завопила я в тишине улицы уже вслед машине бывшего мужа. Я вопила, и ревела от бессилия. – Ненавижу!

Ненавидеть было легко, а вот что-то сделать, что-то поменять, бороться, как обещала, было трудно. Практически невозможно. Меня целенаправленно выживали из жизни дочери, да и из этого города. И вроде бы всё было по закону, всё было четко прописано в рекомендациях органов опеки. Мне надлежало устроиться на работу, чтобы у меня были средства для содержания ребенка, предоставить достойное место для проживания, воспитания и обучения дочери. Вести правильный образ жизни. То бишь, не быть замеченной в компании различных подозрительных и маргинальных личностей, не участвовать в пьянках и дебошах. И, в конце, как вишенка на торте – пройти обследование у нарколога. Я читала бумагу и смеялась. Смеялась и плакала.

– Они что, издеваются?

Серега, муж сестры, сочувственно на меня смотрел. Он не был деятельным человеком, поэтому требования ко мне органов опеки поставили его в ещё больший тупик, чем меня. Поэтому всё, что он мог, так это сказать:

– Сходи к наркологу.

Я на зятя уставилась. А он снова кивнул и настойчиво повторил:

– Сходи, Юля. Пусть у тебя бумажка будет.

Я потрясла листом бумаги, что мне выдали час назад.

– Из этого списка следует, что я дебоширка и пьяница.

– И ведь у них есть все доказательства этого, – хмыкнула Дашка.

– Которые они слепили из того, что было! – возмутилась я. Вскочила, сделала глубокий вдох, пытаясь прийти в себя. Потерла лоб. – Я утром в суде была, суд будет через три недели. – Я криво усмехнулась. – Все очень торопятся.

– Может, и к лучшему. Чего тянуть?

– Даша, куда я устроюсь работать за три недели? В этом городе я никому не нужна! Меня везде отпинывают.

– Хочешь, узнаю, может, на фабрике нужны работницы, – предложил печальный Серега.

Чулочно-носочная фабрика – это, конечно, лучший выбор для меня. Я снова опустилась на стул.

– Там такие зарплаты, – проговорила я негромко, – что одной не выжить, не то что с ребенком.

– Так сколько людей так живут!..

– Много, – согласилась я. – Но не те, которые делят ребенка с Мезинцевыми.

На суд никто из родственников со мной не пошёл. Я надеялась, что смогу увидеться с Лизой, надежда была призрачной, я понимала, что ребенку на судебном заседании делать нечего, так и вышло. Зато увиделась со всеми бывшими родственниками, новой женой бывшего мужа и их адвокатом. Адвокат был не местный, приехал из Нижнего Новгорода, и выглядел безумно деловым и дорогостоящим. У меня внутри всё заледенело при виде него, если честно. Я сидела в коридоре на неудобной скамейке, ожидала начала, а бывшие родственники посматривали на меня с другого конца коридора. Признаться, такого страха и подавленности в своей жизни я ещё никогда не чувствовала. Ощущала себя мелкой, бесправной и никчемной. Сидела, таращилась в стену напротив и ждала решения своей участи.

Но, наверное, в первый раз меня пожалели, если вынесенное решение суда можно таковым назвать. Меня не лишили родительских прав, как пугали, лишь ограничили на полгода. Зато всячески порицали и наговаривали. Я попыталась вставить несколько слов, попыталась возмутиться, сказать, что на меня откровенно клевещут, но на каждое моё слово оправдания, у адвоката бывшего мужа находилась какая-то бумажка или свидетель того, как несерьёзно я относилась к своим материнским обязанностям. Что не заботилась о дочке, что бросала её, что была замечена в непотребном поведении. Финалом всего этого фарса стали свидетельские показания Кудряшова. Лично он не приехал, сославшись на неизвестную науке болезнь, наглости, наверное, не хватило посмотреть мне в глаза, но письменно изложил своё видение наших с ним отношений и совместной жизни.

– Ему заплатили, – не выдержала я. Одарила Ваську ненавидящим взглядом. – Все знают, что ты с ним договорился!

Бывший муж, сидящий между новой женой, одетой в дорогую норковую шубу, и родителями, посмотрел на меня и ухмыльнулся.

– Как бы я с ним договорился, чтобы ты с ним переспала? Ты же это сделала, а не я.

Я стояла и таращилась на него, руки сами сжались в кулаки. И только голос судьи заставил меня их разжать.

– Юлия Александровна, сядьте. Мы во всём разберемся.

Разбираться никто ни в чем не стал. Меня ограничили в родительских правах на шесть месяцев и отправили приводить свою жизнь в порядок. Новость о том, что у меня есть шесть месяцев, меня немного успокоила.

– Я могу видеть дочь? – Это единственное, что меня интересовало.

– Конечно, – кивнул мужчина в мантии.

Тут же поднялся адвоката Василия.

– Мы просим, чтобы встречи Юлии Александровны с дочерью проходили в присутствии отца и представителя органов опеки.

– Что? – ахнула я. – Я с дочерью не могу общаться?

– Мы не уверены, что это не навредит ребенку.

– Я её мать! И что-то её отца не беспокоило, что я нахожусь с дочерью сутки напролет, когда он крутил роман на стороне вот с этой! – Я пусть и некрасиво, но ткнула пальцем в Ольгу. – Тогда его всё устраивало!

На мой выпад последовало спокойное заявление:

– На данный момент, мой клиент находится в законном браке. Это характеризует его, как человека нравственного. Чего нельзя сказать о Юлии Александровне, которая сожительствовала с другим мужчиной, и заставила ребенка проживать с ними в одной комнате.

От отчаяния мне хотелось кричать, но я заставила себя сесть на место.

После окончания заседания, того фарса, что произошёл, пришло понимание одного:

– Мне необходим адвокат.

Мама лишь фыркнула.

– Ну-ну. Знаешь, сколько он стоит?

– Нет. Но подозреваю, что дорого.

– А ты даже себя прокормить не в состоянии, – проворчала она. – Сидишь на моей шее.

Я на мать глянула.

– Я не виновата, что меня нигде не берут на работу. Даже эта чертова фабрика… – Я закрыла глаза. – Мезинцевым нужно, чтобы я ничего не могла – ни заработать, ни оправдаться. Они украли у меня ребенка, – в отчаянии проговорила я.

Два дня назад состоялась вторая моя встреча с дочерью. Если это можно назвать встречей. Длилась она минуты три, когда дочку достали с заднего сидения машины, заспанную, капризную после сна. Я лишь успела взять её на руки, как Лиза разревелась, не понимая, что происходит, и почему её разбудили. И потянулась сначала ко мне, а потом к отцу. И стоило ей это сделать, как Ольга, наблюдавшая, как коршун за происходящим, ребенка у меня из рук выхватила.

– Она не хочет с тобой общаться, ты её пугаешь.

Я повернулась к женщине из опеки и твердо поинтересовалась:

– Почему она здесь находится? Она кто такая?

– Это моя жена, – объявил мне Вася.

– Юлия Александровна, для Лизы лучше, если рядом близкие ей люди.

– Близкие? – выдохнула я. – Это я близкий ей человек, я – её мама. А это чужая баба, на которой женился её отец!

– Успокойтесь, не кричите.

– Ты пугаешь ребенка, – снова встряла Ольга. – Для неё каждая встреча с тобой – стресс.

– Пошла ты!..

– Юлия Александровна, мне придётся донести до судьи о вашем неподобающем поведении на встречах с ребенком. Вы неправильно себя ведете.

У меня было стойкое ощущение, что меня окружили, окутали колючей проволокой, и выхода нет. Его просто нет.

– Мне нужно уехать отсюда, – сообщила я матери спустя ещё месяц бесплодных стараний найти работу и добиться хоть каких-то перемен. – Другого выбора нет.

Мать на меня посмотрела, вопросительно. Я заметила в её взгляде проблеск интереса, впервые за долгое время. Весь город судачил о моей с Мезинцевыми попытке поделить ребенка, и на моей стороне не было, наверное, ни одного мнения. Я была бывшей, никчемной невесткой, которой всё, что нужно, это получать от Васьки баснословные алименты. Для этого мне дочка и нужна. Сколько это – баснословные алименты, определиться никто не мог, но все были уверены, что Мезинцевы, наверняка, платили мне тысячи и тысячи, пока мы жили с Лизой вместе. А я эти деньги благополучно тратила на гулянки. Где и когда я гуляла, тоже никто рассказать не мог, но были уверены, что я поступала именно так.

– Мне нужно уехать, – повторила я. – Мне нужно найти работу, мне нужно нанять адвоката. Мне нужно устроить свою жизнь так, чтобы любой суд отдал мне дочь.

– И куда ты собралась?

Я помолчала, разглядывала выцветшую картину на стене.

– В Нижний. Поеду в Нижний. Москва слишком далеко, я не смогу приезжать оттуда часто.

Мать фыркнула.

– И что ты будешь там делать? Кем работать? Ты ничего не умеешь.

– Научусь. Выбора всё равно нет. – Я на мать посмотрела и сказала: – Если останусь, ты же меня всё равно вскоре выгонишь. Я же на твоей шее сижу.

Матери мои слова не понравились, наверное, царапнули, но она считала себя правой. Глянула на меня с вызовом.

– Так и есть.

Значит, выбора у меня нет.

– Поеду, заработаю денег, найму лучшего адвоката и отсужу у них свою дочь, – проговорила я негромко и взволнованно.

Можно было продолжать лить слёзы в подушку, надеяться на то, что у людей проснётся совесть, но время шло, а утопала, будто в трясине, я, а не бывший муж со своим семейством. Мезинцевы на моём фоне казались королями, их уважали, с ними здоровались и интересовались делами и здоровьем, а я находила любую возможность, чтобы хоть на секунду, издалека, увидеть дочь. Выслеживала у детского сада, у детской площадки, у кружка по рисованию и лепке. Мерзла под промозглым дождем в тонкой курточке и летних кроссовках, и сама себе говорила, что так продолжаться не может. Если я что-то не изменю, никто мне ребенка не отдаст. Потому что мне двадцать два, и я похожа на худую, бродячую собачку, жалкую и бездомную. Я ведь, по сути, на самом деле, бездомная.

Вспоминая о себе прежней, о том, как я выслеживала машину бывшего мужа, пряталась за углами, у меня на душе до сих пор поселяется холод. Я ненавижу себя в то время. Знаю, что делала всё, что в моих силах, вот только я была бессильна и бесправна. И Васька, вместе со своим семейством, воспользовались моим бессилием по полной. Через полгода после моего переезда в Нижний Новгород, бывший муж добился лишения меня родительских прав. Я не смогла ничего ему противопоставить. Я не была рядом, не всегда могла встретиться с дочерью в условленное время. Не придерживалась графика, не платила вовремя алименты… Много-много всего, чего я не могла. Но однажды придёт день, когда я встречусь с дочкой, и смогу смело посмотреть ей в глаза. И сказать честно, что я сделала всё, что в моих силах… просто их оказалось недостаточно. Но я никогда от неё не отказывалась, никогда. Как только встала на ноги достаточно для того, чтобы оплатить адвоката, отправила его в суд. Опротестовать решение о лишении меня родительских прав. И пусть пока мои попытки тщетны, бывшие родственники готовы со мной воевать также до последнего рубля и последней капли крови, между нами настоящая война. Но я не забыла и никогда не забуду, что у меня есть дочь.

– Всё было сделано очень технично, – говорил мне мой адвокат, когда мы только начали разбираться с ним в этой истории. – Думаю, план забрать у вас ребенка был изначально. Но что во время развода ваш бывший супруг мог сказать суду? Что его бывшая жена никуда из дома не выходит, всё время проводит с дочерью, а он нашёл себе в это время другую и решил жениться? Тогда бы он выглядел в глазах суда неправым и вёл аморальный образ жизни. Нужно было нарисовать другую картинку. И они, к сожалению, смогли. Теперь, спустя время, повернуть дело вспять будет очень трудно.

– Ничего. Время есть.

– На самом деле, Юлия Александровна, времени у вас не так уж и много.

Я нахмурилась.

– Вы о чем?

– В возрасте десяти лет вашу дочь обязательно спросят, с кем она хочет проживать. При условии, что, скорее всего, она вас не помнит, а если и помнит, то ребенок, наверняка, накручен взрослыми, как думаете, кого она выберет? Вас или отца? Свою привычную жизнь, свой дом, свою школу?

– Но они не дают мне с ней встречаться.

– В этом и проблема. С этим и придется работать в первую очередь.

Следующей зимой моей дочери исполнится десять лет. И приближение этой даты пугает меня до ужаса. Это стало моим кошмарным сном. О том, сколько денег за это время я потратила на адвокатов, на всякие запросы и госпошлины, я давно не думаю. Это каждодневная борьба, и с ней я живу. Засыпаю и просыпаюсь. С маниакальной настойчивостью возвращаюсь в родной город, где никому не нужна. Лишь в надежде, что однажды что-то изменится, и мы с Лизой встретимся. Хвала тому, кто придумал социальные сети, хотя бы из них я могла видеть, как растет, как меняется моя дочка. И всё больше становится похожа на меня.

Надеюсь, что её названная мама, Ольга, глядя на мою девочку, всё чаще вздрагивает и вспоминает, что сотворила с её жизнью и моей. Просто потому, что ей захотелось забрать мою семью. Потому что позавидовала.

– В этой жизни ничего просто так не проходит, – любила приговаривать Алёна. – Особенно, зависть. Нельзя чужое забирать. Судьба у тебя твоё отнимет. Вот посмотришь.

Я была с подругой согласна. Да и та самая судьба, как я считала, Ольгу уже настигла. За семь лет их с Васей брака, детей у них так и не появилось. Забрала чужого ребенка, лишилась своих. Наверное, это достаточное наказание, но из-за этого Ольга ещё сильнее цеплялась за Лизу. И для меня это было плохо.

Невыносимое чувство для матери, осознавать, что твой ребенок тебя не знает, не помнит. А происходило именно это. Лиза росла в полноценной семье, развитой, смышленой, счастливой девочкой. По крайней мере, по той информации, что я могла получить, судя по фотографиям в социальных сетях, что видела, моя дочка была счастлива. У неё было всё, что девятилетний ребёнок может пожелать. И она даже не задумывалась, а, возможно, даже не догадывалась о том, что рядом с ней нет родной мамы. Которая любит, которая помнит, которая готова потратить всю свою жизнь, лишь бы узнать её получше. Лишь бы заслужить право с ней общаться. Но меня из жизни дочери вычеркнули. И все воспоминания обо мне из её памяти постарались изжить. Ни на одном судебном заседании Лизы никогда не было, что я, в принципе, могла понять. Но у меня не было возможности её даже увидеть, хотя бы мельком, хотя бы на несколько минут. Увидеть и сказать, что я продолжаю бороться, что я не сдаюсь. И никогда не сдамся.

– Это замкнутый круг, – временами плакалась я Алене. Она была одним из совсем малого количества знакомых мне людей, которые были в курсе моей ситуации. – Я стараюсь, я плачу алименты, я предоставляю всякие дурацкие справки. О том, где я живу, на что я живу. Но их куда больше интересует, с кем я живу.

– Так пусть Метелкин на тебе женится, – подсказала мне Алёна ещё в те времена, когда мы с Олежкой были вместе. Вроде бы хороший совет. Стать замужней дамой, заиметь определенный статус и потребовать от бывших родственников и суда, уважения. Вот только…

– Не женится, – сказала я тогда. И печально улыбнулась. – Адвокат мне эту идею уже подсказал.

– Почему? Возьми его за жабры!..

– За жабры Метелкина держит мама. И она против.

– Он что же, всё мамочке рассказал?

– Конечно. Это ведь очень серьёзное решение. Как он с ней не посоветуется? И, как мне потом очень аккуратно объяснили, мои проблемы с бывшим мужем, не являются основанием для того, чтобы создавать семью. Жениться, видишь ли, надо по любви, а не из-за того, что я хочу чего-то добиться. С помощью его фамилии. – Я перестала криво ухмыляться, и печально вздохнула. – В принципе, он прав. Не могу я требовать от него такой жертвы.

Алёна презрительно фыркнула.

– Посмотрите на него, жертва нашлась! Жениться на красивой бабе, с которой живешь и спишь уже два года. На самом деле, жертва.

В общем, если вкратце, то, по сути, именно из-за этого момента, из-за недопонимания, мы с Метелкиным и разошлись. В конечном счете. Я смогла принять его позицию, его объяснения и оправдания, осуждать его не могла, но и жить дальше с человеком, который не захотел поддержать меня в самом главном переживании в моей жизни, не получалось. Через несколько месяцев мы разошлись. Как я уже говорила, Олежка в скорости женился и завёл своё любимое чадо, а я продолжила бороться за своё. Вот так жизнь и разводит людей. А ведь, казалось, была любовь. Или, хотя бы, взаимопонимание и сильная симпатия.

И я злилась, злилась из-за того, что люди вроде как и думать забыли о том, что это моя дочь. Что я имею какие-то права. Что я мать, в конце концов. Я приезжала в родной город, и на меня смотрели, как на чужую, как на врага, как на взбалмошную особу, которая не даёт жизни добропорядочной семье. Бывшая жена, которая до сих пор не может смириться с тем, что Вася Мезинцев, завидный жених, променял её на другую. От любого намёка на подобное, я начинала возмущаться, я впадала в раздражение, и пыталась объяснить, что мне абсолютно всё равно, с кем живет мой муж, счастлив он без меня или нет, флаг ему, как говорится, в руки, но он украл у меня дочь! И каждый раз после своей пламенной речи, я встречала изумлённо-непонимающие взгляды. Однажды мне даже высказали, мол, какая тебе дочь, ты её бросила, променяла на мужика. И это было самое обидное, что я слышала в своей жизни от чужого человека. Я понимала, что общественное мнение настраивалось именно так, но когда тебе говорят это в глаза, это практически невозможно перенести. Хочется кричать, топать ногами и впасть в истерику от бессилия.

Дашка же пожимала плечами.

– А что ты хотела? Люди запомнили, как вы с Васькой разводились, с теми подробностями, которые им известны. А с тех пор куча времени прошла. Что ты сейчас собираешься кому-то доказывать?

– То есть, он хороший, а я плохая?

Сестра глянула на меня с маетой.

– Юль, он здесь живет. Он из города никуда не уезжал и не планирует. Он, его родители, его Ольга – их все знают. Уважаемая в городе семья. Так же всегда было, с самого начала. Конечно, поверят им. А ты уехала.

– Меня вынудили уехать!

– Ты никому ничего не докажешь.

– Я не могу отступить, – повторяла я раз за разом.

– Ты, на самом деле, веришь, что тебе вернут дочь?

Я осторожно перевела дыхание. Каждый раз, когда мне предстояло ответить на этот серьёзный, важный вопрос, у меня перехватывало дыхание. И я старалась не горячиться, не ударяться в бессмысленные, чрезмерные фантазии. И если лет пять назад я именно так и думала, я на это надеялась, я этой целью жила, то теперь, понемногу, я старалась подходить к ответу на этот вопрос более реалистично.

– Я хочу, чтобы она знала, кто её мать. Чтобы она знала, что я её люблю, что я её не бросала. Я хочу с ней общаться, видеть, как она взрослеет. Каким человеком становится. Разве я хочу чего-то плохого? Я имею право… быть для своей дочки матерью.

Сестра меня выслушала, смотрела на меня, но я не понимала её взгляд. В нём был и оттенок сочувствия, но в то же время, она будто не готова была со мной согласиться. Также на меня и мать смотрела. И от этих взглядов я убегала обратно в большой город. Потому что чувствовала себя так, будто меня предали. Никто из них ни разу меня в открытую не поддержал. Будто пытались найти себе оправдание, мол, я уеду, а они останутся в этом городке, где нужно общаться с людьми, работать на Мезинцевых, встречаться с ними в школах и на улице. И лучше не выделяться из толпы, придерживаться общего мнения. Уверена, что Дашка, с тех самых пор, как её муж стал работать на лесопилке, при каждой случайно встрече с бывшими родственниками, выдаёт раболепную, сожалеющую улыбку. Ведь она не виновата, что у неё такая сестра, с нескладной судьбой.

Маленький городок, в котором я родилась и выросла, жители которого с самого детства не были со мной добры и участливы, стал для меня будто другим миром. Изнанкой моего существования, куда я возвращалась и возвращалась, будто в наказание за свою наивность и доверчивость. Можно было одним движением руки разорвать все связи, закрыть в своём сознании болезненные воспоминания, но надежда на лучшее меня продолжала держать, причем, держалась я в подвешенном состоянии, словно, стоя на цыпочках и на одной ноге. Старательно балансировала, упираясь лбом в непробиваемую стену. И мечтала только об одном: что однажды встречусь со своей дочерью лицом к лицу, посмотрю ей в глаза, и буду знать, что у меня есть на это все права. Что меня больше никто из её жизни не выгонит.

Ради этого я живу.