Глава 4

Эми проснулась от того, что солнечный лучик пробился сквозь штору и светил ей прямо в лицо. «Должно быть, уже очень поздно», — промелькнула мысль, и, не открывая глаз, она широко заулыбалась, вспоминая события прошедшей ночи, от которых мгновенно загорелось лицо. Сладко потягиваясь, огляделась вокруг, мечтая в глубине души увидеть Фалаха рядом с собой, чтобы всем телом прильнуть к нему и зарыться лицом в его грудь... хотя умом понимала, что он не мог так долго прохлаждаться в постели и, скорее всего, в это самое время занимается важными государственными делами.

Возможно, он и не спал совсем… под самое утро, когда они, усталые и счастливые, наконец расслабились, мужчина так и не выпустил ее из своих объятий и, вероятно, только дождавшись, когда девушка заснет, покинул ее покои...

Все еще улыбаясь, она медленно провела ладонью по постели рядом с собой, где лежал любимый и обнимал ее, целуя голову и плечо, пока она засыпала. Рука плавно переместилась на подушку, и, придвинув ее к себе, она расцеловала ее и зарылась в нее лицом — она все еще хранила ароматы ночи любви, возбужденных, разгоряченных тел, сплетенных в любовной агонии… страстных поцелуев… сумасшедших оргазмов, отключавших разум и уносивших в небеса.

Это и есть настоящее, неподдельное счастье — чувствовать себя любимой, желанной женщиной тем единственным мужчиной, которого любила до глубины души, как никого и никогда не любила… которому всецело хотела принадлежать… и телом, и душой, и ради которого была готова на все…

Прикасаясь кончиками пальцев к изрядно покусанным губам, которые он целовал всю ночь и которые еще помнили его ласки… Эми перебирала в памяти события прошедшей ночи, и снова кровь прилила к ее лицу при воспоминании о том, что на ее теле не осталось места, даже самого-самого малюсенького, куда не прикасались его губы… или руки… и она уже безумно скучала по любимому.

Еще вчера она была самой несчастной на свете, и казалось, что жизнь закончилась… Что все самое лучшее в жизни уже случилось и осталось в прошлом, а сегодня они снова вместе…

Закрыв глаза, расцеловала подушку, чувствуя, как сильно соскучилась, и уже собиралась поскорее умыться, позавтракать и сразу пойти к нему... когда услышала негромкий стук в дверь…

Только сейчас заметила, что полностью обнажена: ее ночная сорочка, которую даже не успела надеть, висит на спинке стула, а шелковый халат все еще валяется на полу со вчерашней ночи… И снова заулыбавшись воспоминаниям, которые пронеслись перед глазами, мгновенно вскочила с кровати и в спешке набросила на себя халат, заранее зная, что это служанки принесли ей завтрак и воду для умывания.

В комнату вошла Маха, следом — служанки с подносами с едой и с кувшином с водой. Эми была немного удивлена появлением главной управительницы гарема в своей комнате, в памяти сразу всплыли совсем еще свежие события той ночи, и по спине пробежал холодок от неприятных воспоминаний и какого-то непонятного предчувствия, но она не придала этому особого значения. Ее визит мог быть связан со многими причинами, такими как обсуждение ее личных пожеланий, необходимых покупок, обновления гардероба, да и мало ли чего еще… А может быть, даже сюрприз от эмира… она мысленно улыбнулась...

Бурная, страстная ночь забрала у девушки все силы и энергию до последней капельки, и потому больше всего ей хотелось сейчас поесть — чувствовала, что готова съесть все, что найдется на большой дворцовой кухне, и потому сначала бросила голодный взгляд на подносы с едой, а потом уже обратилась к женщине:

— Сабах аль-хайр, сайидати Маха, — произнесла она, стараясь казаться серьезной и смущаясь своих опухших и оттого очень бросающихся в глаза губ… ей казалось, что все в курсе того, что происходило прошедшей ночью в ее спальне.

— Сабах аль-хайр, Эмилия… Ты выглядишь очень хорошо сегодня, надеюсь, Аллах не оставил тебя и все у тебя в порядке, — сказала женщина, внимательно разглядывая девушку.

— Шукран, сайидати… Аллах милостив, у меня все хорошо... Вы хотели о чем-то поговорить? — спросила она, видя озабоченное лицо женщины, и когда та утвердительно кивнула, снова почувствовала неладное, все похолодело внутри…

Повернувшись к прислуге, поблагодарила их и отпустила и, с трудом дождавшись, пока за ними закроется дверь, нетерпеливо повернулась к женщине.

— Я бы предпочла, чтобы ты сначала позавтракала, а потом сообщила тебе новость, с которой пришла, но у тебя совсем нет времени.

— Времени на что? О чем это вы, сайидати? Что у вас за новость? — Девушка замерла и, затаив дыхание, уставилась на женщину.

— Тебе нужно срочно подготовиться к отъезду. Ты переезжаешь в Аль-Шамию. Выезд сегодня в полдень, — невозмутимо произнесла она, с сожалением смотря на девушку.

— Что? Что это значит? Что значит — переезжаю? Кто это придумал? — в ужасе произнесла Эми, совершенно не понимая, что происходит.

— Это личный приказ повелителя… — ответила Маха, хотя и так всем было ясно, что такие приказы может отдавать только он... И после ее слов в комнате на несколько секунд повисла гробовая, гнетущая тишина.

— Но этого не может быть… Не может быть… Здесь какая-то ошибка… Он не мог такое приказать… — отпарировала девушка, придя в себя после первого шока.

— Вижу, что для тебя это явилось полной неожиданностью… но, к сожалению, это так, — спокойно ответила женщина.

— Возможно, это и было в его планах, но я уверена, что это решение осталось в прошлом… просто он не успел еще отменить свой старый приказ… ну или отдать новый... — воскликнула Эми, наконец найдя разумное объяснение происходящему.

— Боюсь, что ты ошибаешься, милая...

— А что мы тут гадаем? Я сейчас же поговорю с повелителем, он обязательно его отменит, — уверенно произнесла она, едва заметно улыбнувшись, и встала с кресла.

— Ты не сможешь этого сделать… Повелителя нет во дворце…

— Где он? — растерялась девушка.

— Он еще с утра отправился на охоту и вернется не раньше завтрашнего вечера, — ответила женщина.

Аль-Шамия — самая дальняя провинция халифата, до которой почти неделя пути от столицы. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что переезд в Аль-Шамийский дворец, который все за глаза называли «дворцом разбившихся грез», означал ссылку для любой из наложниц правителя как наказание за очень страшный проступок… Еще не было такого случая, чтобы Фалах со временем передумал о своем решении, помиловал наказанную и вернул назад в столицу, под свое крыло…

Как правило, обо всех сосланных в кратчайшие сроки переставали говорить, и о них очень скоро забывали.

Эта хрупкая девушка, с первого дня своего пребывания в Хафраке заставившая говорить о себе и превратившая дворец в один большой беспокойный улей, от которой даже их железный правитель потерял голову, теперь стояла в полной растерянности, тщетно пытаясь скрыть свою боль и дрожь в заледенелых руках… Что же такого должна была сделать она, что он наконец решился отослать ее от себя?

Даже строгая, опытная смотрительница эмировского гарема, которая всегда была в курсе всего, что происходило в ее вотчине, не понимала, чем было вызвано это решение. Конечно, как женщине, ей жаль ее, но это было самым правильным решением в сложившейся ситуации, которое Фалах должен был принять еще очень давно, чтобы наконец в его семействе, да и во всем Хафраке, воцарился мир и покой…

— Он не мог приказать такое, — негромко, как в тумане, произнесла Эми скорее себе, чем собеседнице, вспоминая, каким нежным и любящим он был с ней всю ночь… он поверил ей, она почувствовала это, находясь до утра в его объятиях… Она не могла ошибиться или обмануться… Это был ее прежний, любящий Фалах… Нет... он не мог такое приказать... Эта женщина явно не понимает, о чем говорит.

— Мне очень жаль, что я была вынуждена сообщить тебе эту новость… Поверь,

она и для меня оказалась полной неожиданностью… — «Особенно после того, что он провел прошедшую ночь с ней, после более месяца холодного, демонстративного пренебрежения», — сразу мелькнуло в голове женщины... но она не стала говорить об этом вслух.

— Как такое возможно? Он не мог сделать этого… Не мог… Этого просто не может быть! — повторяла Эми, все еще находясь в состоянии прострации и упорно не желая верить в происходящее, которое слишком сильно контрастировало с ее ожиданиями.

— Мне правда очень жаль, — тепло повторила женщина. — Я уже успела привыкнуть к тебе, и мне тебя будет очень не хватать.

— Перестань меня хоронить… — нервно огрызнулась. — Ты рано списала меня, Маха… Когда повелитель отдал этот приказ? — бесстрастным, слегка дрожащим голосом спросила Эми, с трудом сдерживая слезы, чтобы скрыть от женщины напротив, насколько болезненным ударом это оказалось для нее… хотя она и сама это прекрасно знала.

— Сегодня утром, — с сожалением ответила она негромко, как будто осуждала такой жестокий поступок мужчины после ночи любви, проведенной с женщиной. — Перед тем как отправиться на охоту.

Сегодня утром… Сегодня утром… После такой незабываемой ночи… После всего того, что было между ними… и уже под самое утро, почти убаюкивая, держал ее в своих руках, пока она не заснула… Неужели все это время, пуская ей пыль в глаза, вынашивал планы в своем извращенном сознании, как избавиться от нее, сослать в провинцию и благополучно забыть? Ей с трудом удалось сдержать вопль отчаяния… Как это могло случиться? Почему? За что?

Комната вдруг поплыла перед глазами, кровь стала бить в виски… сердце замерло и сжалось, превратившись в непрекращающийся источник боли… и напоминая высохший родник, из которого забрали всю живительную влагу и бросили мучительно умирать… В пересохшем горле застряли слова, которые уже потеряли всякий смысл, потому что не имели никакой силы, потому что Он уже все решил и это решение никакими словами не отменить. За что? Разум отказывался воспринимать эту новую, страшную, невыносимую реальность. И снова судьба, как снайпер, била по самому больному, по самому чувствительному, но только в этот раз удар оказался смертельным. Эту рану ей уже никогда не залечить. Дышать стало нечем.

Главное — держаться и не раскисать, твердила себе Эми, сжимая кулаки до хруста, зная, что обо всем обязательно доложат Фалаху… и каждое ее слово, сказанное от обиды в сердцах, каждый вздох, жест, взгляд будет поводом для обсуждений среди всех жителей дворца, и в особенности среди наложниц гарема, которые, несомненно, со злорадством воспримут эту новость.

Женщина напротив все еще что-то говорила… говорила… ходила по комнате, что-то объясняла, но Эми уже ничего не слышала… Не хотела… Не могла… Чувства постепенно притуплялись, но глухая, ноющая боль в груди и бесконечный вопрос «Почему?» терзали воспаленное сознание... Почему он так поступил с ней? Почему? Почему? Значит, все еще не верит ей, злится и по-прежнему не может простить?

Перед глазами, как лента черно-белого кино, пролетали события прошедшей ночи, но не было ответа на вопрос... Он ведь был совершенно искренен, так сымитировать, сыграть невозможно, она бы почувствовала фальшь… как же ей хотелось верить в это, но реальность говорила об обратном… А может быть, причина совсем в другом...

Да, еще вчера утром она сама просила отпустить ее, просила, требовала, убеждала... но зачем же было так ее унижать? К чему был весь этот спектакль? Лучше бы просто изнасиловал, избил, накричал… во всяком случае, это было бы во стократ честнее, чем так жестоко рвать душу, дав сначала надежду, а потом цинично избавиться от нее... А ведь он так и собирался сделать, вспомнила она вдруг... он пришел напоследок ее грубо насиловать, наказать, указать ей на ее место, заставить страдать... он ведь уже давно пресытился ею и сто раз это демонстрировал, только она — наивная дура — все еще верила в сказки, которые сама же и придумала… Все очень просто: у него теперь другая. Избавляясь от нее, он освобождает место для новой пассии.

По комнате носились слуги, собирали ее вещи, паковали, складывали по сундукам… но Эми была как в оцепенении: ни одна клетка ее тела, ни одна молекула не подавали признаков жизни, и лишь сакральная мысль пульсировала в измученном сознании: она никому не покажет своих слез, своего отчаяния, своей боли… Знала, что эмиру доложат обо всем, но она сумеет выстоять… ему ее не сломать… она не даст ему торжествовать на руинах своей жизни, она никому не доставит этой радости…

Через пару часов, одевшись в роскошное голубое платье, сшитое не так давно, в котором мечтала предстать перед любимым после их счастливого воссоединения (а мысль о том, что это произойдет, ни на секунду не покидала ее…), повязав на голову тот самый бирюзовый платок, который в первую их совместную ночь опустила к его ногам в знак смиренности и признания его власти над собой… и дрожащими руками поправляя платье на себе, в последний раз подошла к зеркалу…

Какая же наивная дура… но ей казалось, что вопреки его ожиданиям увидеть ее зареванной, несчастной, отчаявшейся женщиной… продемонстрировав себя уверенной и красивой, она тем самым докажет ему, что их отношения ничего не значили не только для него, но и для нее тоже, и заставит его испытать хоть каплю той бесконечной боли, которую испытывала сама...

Медленно направилась к выходу… шаг за шагом, словно каждый из них отрывал от нее невидимую нить, связывавшую с этим местом. У самой двери она остановилась — не решаясь, не в силах уйти окончательно. И все же обернулась.

Взгляд скользнул по комнате — той самой, что еще вчера казалась ей целым миром. Здесь стены помнили ее искренний смех, когда впервые поверила, что счастье — это не мираж. Здесь воздух до сих пор хранил тепло его прикосновений, слова, сказанные шепотом, и те, что так и не были произнесены вслух. Эта комната стала свидетелем ее головокружительного взлета — когда сердце билось так сильно, что казалось, способно разорвать грудь от избытка чувств. И она же видела ее падение — стремительное, беспощадобное, когда надежды рушатся не с грохотом, а тихо, почти незаметно, оставляя после себя лишь пустоту. Здесь она познала ослепляющее счастье любви — той, что дарит крылья, и тут же испила до дна яд нелюбви, выжигающий душу дотла.

Воздух в комнате казался густым от воспоминаний: здесь еще тлел жар ее чувственных наслаждений, когда кожа горела от прикосновений, и тут же веяло могильным холодом равнодушия. Она смотрела на этот оазис своей жизни, ставший ее тюрьмой и ее храмом, и понимала: уходя отсюда, она оставляет не просто стены. Она оставляет саму себя — ту, которой больше никогда не будет.

Мысли путались и разлетались, как пепел на ветру, а дальше все было как в тумане... все как будто происходило не с ней… как будто видела себя со стороны… и не осознавала, что делала…

Высоко подняв голову, с ровной спиной, не спеша вышла в малый двор, где ее ждал уже готовый к отправлению караван… Верблюды, нагруженные ее вещами, служанки, отбывающие вместе с ней, и большая группа всадников, вооруженных до зубов, во главе все с тем же ненавистным Хамидом… Верный пес эмира… снова будет сопровождать ее. Только в этот раз ей совершенно плевать на него… на них всех… что стояли сейчас за каждым окном огромного дворца, за каждой проклятой шторой, за каждым углом и наблюдали за ней, потирая свои холеные ручки в предвкушении душещипательной сцены, где она, сброшенная с самого высокого пьедестала, познавшая любовь самого главного, самого желанного мужчины всего халифата, а теперь позорно отвергнутая им и выброшенная из его постели, из его дворца и из его жизни... зареванная, отчаявшаяся, сломленная женщина, скрывая свое несчастное лицо, должна была навсегда покинуть дворец, доставив им всем ни с чем не сравнимое удовольствие.

Но Эми не собиралась доставлять им этой радости… А больше всего эмиру… пусть знает, что, несмотря на его жестокий поступок, ему не удалось ее сломать, заставить плакать, рвать на себе волосы, валяться в ногах и молить о прощении… А этот платок на ее голове… никто об этом не догадывался, но он догадается, он сразу поймет, когда ему доложат об этом, что это ТОТ самый знаменитый платок, который являлся частью церемонии между Фалахом и Эми, между эмиром и его наложницей, и по традиции Хафрака женщина уже никогда не смела надеть тот же самый платок, потому что обет не имеет обратной силы… Но, надев его сегодня, Эми давала ему понять, что отменяет свой обет и отныне все договоренности между ними потеряли свою силу… Она больше не является частью его мира, а свободная, независимая женщина и может себе позволить сделать это.

Фалах в очередной раз напомнил ей, что это он играет решающую роль в ее жизни и его слово для нее закон... но ей было важным доказать ему, что в тот миг, когда он оттолкнул ее, отказался от нее, его власть над ней закончилась — он не может больше диктовать ей свои условия, приказывать и требовать подчинения… важным подчеркнуть ему, что теперь она свободна от него, ибо он своим решением навсегда разорвал эту связь…

Не спеша подошла к Хамиду. Внимание всех было приковано к ней, и она это знала, поэтому дала всем возможность удовлетворить свое любопытство. Да, отвергнутая… Да, брошенная… но не поверженная, не сломанная… а в роскошном платье, уверенная в себе, с высоко поднятой головой и с каменным лицом…

— Где моя лошадь? — холодно спросила Эми, обращаясь к мужчине и имея в виду свою белую красавицу. — Я без нее никуда не уеду…

Хамид молча смотрел на девушку. Пожалуй, он был единственным, кто по-настоящему понимал, ЧТО стоит за ее холодным спокойствием и чего ей это стоит… Ни слова о лошади не было сказано эмиром, но это и понятно… он был занят, очень спешил, когда утром отдавал приказания. Ему явно было не до лошади… но Хамид знал, что своим отказом добьет ее. Знал и то, что бывает за самоуправство, но в этот миг это мало волновало его. Эми не совсем осознавала, что делает… все было как будто не с ней… плевать на лошадь — его чертов подарок… ей было важно доказать Фалаху, незримо присутствующему здесь, что она человек, а не игрушка… что она тоже может иметь свои желания… и что ее желания тоже имеют значение и не менее важны, чем его…

Минут через десять на глазах у сотен изумленных глаз привели лошадь, и, отказавшись от помощи служанок, девушка вскочила в седло…

— Сайидати… слава Аллаху, я успела, — отрешенный взгляд остановился на женщине, она с трудом узнала жену берейтора, которая просила за своего мужа и который был освобожден по ее просьбе. — Пришла проститься с тобой… и похвастаться… А то когда еще свидимся? — Тяжело вздохнула женщина. — Тебе ведь никогда не вернуться назад, во дворец…

Казалось, Эми смотрела сквозь нее, не в силах понять, что ей нужно…

— Строила из себя всемогущую, думала, что решала проблемы людей, грязная подстилка… Это я все сделала… Я вывела тебя на чистую воду… Я была там, в конюшне, приносила еду со свадебной церемонии своему мужу, хотела угостить его, порадовать… но нам, законным женам, запрещено туда ходить, и, чтобы никто меня не видел, спряталась в стойле у твоей кобылы. Это было чистой случайностью, и все видела и слышала… а потом сообщила кому надо… — Она торжествующе засмеялась. — А теперь ты в дерьме, где тебе самое место быть… Обманывала нашего эмира за его спиной, наконец он избавился от тебя… грязная шармута... — выругалась она и смачно сплюнула под ноги…

Отсутствующим взглядом Эми скользнула по злорадствующей женщине, но не придала ей значения, ни один мускул не дрогнул на лице… ей было все равно… все внутри и так уже было открытой кровоточащей раной, и больнее, чем есть, уже просто не могло быть… Она чужая для них, не из их племени, и так и не стала для них своей. Они торжествуют, радуясь избавлению своего великого правителя от чужестранки, считая это личной победой, и несомненно с удовольствием станцуют на ее костях…

Но вот поднялись верблюды, всадники вскочили на коней, и караван медленно тронулся в путь. Люди в окнах уже не скрывались и, прильнув лицами к стеклу, не отрывали любопытных взглядов от гордой красавицы в роскошном платье на белоснежном чистокровном арабском скакуне… Животное громко ржало, беспокойно било копытом, мотало головой, но Эми уверенно держалась в седле, даже как-то надменно… Она сделала небольшой круг по двору, скользнув взглядом по окнам и давая всем любопытствующим возможность еще раз напоследок разглядеть себя, и под испуганные вскрики толпы резко натянула вожжи и подняла лошадь на дыбы… а затем, пришпорив ее, поскакала к выходу. Люди с шумом разбежались в стороны, освобождая дорогу всаднице… все еще злорадствующая жена конюха испуганно отскочила и, поскользнувшись, свалилась в навозную кучу и громко закричала.

Внимательно наблюдавший за этой безрассудной сценой Хамид, где девушка легко могла сорваться и разбиться о брусчатку или погибнуть под копытами своей норовистой кобылы, лишь мрачно покачал головой. Следившая взглядом за всадницей из окна своей спальни, пока та не скрылась из вида, Маха громко вздохнула… Она уже столько навидалась отвергнутых наложниц, вынужденно покидающих дворец — рыдающих, несчастных, потерянных, скрывающих заплаканные лица, — что ее трудно было чем-то удивить, но то, что было сегодня, видела впервые… Мысленно восхищаясь чужестранкой, которая выстояла, не сломалась под тяжестью обстоятельств и ударов судьбы и навсегда унеслась, не оглядываясь и не опуская головы.

«Все, что ни случается — к добру», — мысленно произнесла она, искренне радуясь тому, что главная возмутительница спокойствия покинула эти стены. Теперь тишина снова станет хозяйкой в коридорах дворца, возвращая в него долгожданный мир и покой.

***

В это утро королева-мать была, пожалуй, единственным человеком во дворце, начиная от кухарок и прислуги и заканчивая знатными придворными, кто не обсуждал эту невероятную, оглушительную новость, распространившуюся со скоростью звука по всему Хафраку, и который не наблюдал, втихаря спрятавшись за шторами, за последней, самой известной, самой загадочной фавориткой эмира… от которой еще совсем недавно он сходил с ума, совершал немыслимые поступки, из-за которой два брата чуть не пошли войной друг на друга, которая заставила всех говорить о себе, превратив Хафрак в один большой беспокойный улей…

Шейха Фатма поняла, что значил для ее сына этот шаг, когда узнала, что Хамид — самый верный и преданный человек Фалаха, его правая рука, человек, которому он доверял как самому себе, будет вместе со своими воинами сопровождать эту женщину до Аль-Шамии и останется там охранять ее, чтобы ни один волосок не упал с ее драгоценной головы…

— О Аллах… Мой бедный мальчик… Что же творится в твоей беспокойной душе? Когда же ты наконец обретешь покой и счастье? Когда же Аллах пошлет мир в твою душу? — Женщина тяжело вздохнула, не в силах унять боль в сердце. Только ОНА знала, что значит для него эта женщина и чего ему стоило решиться на этот шаг.

Нет… Он не избавлялся от опостылевшей наложницы, как думали все, — он пытался бежать от себя, от своих чувств, от своей одержимости ею…

Еще утром, случайно столкнувшись с ним, она заметила, что он был каким-то бледным, усталым и злым, и по той поспешности, с какой он собирался на охоту, поняла, что он что-то задумал. Но, зная о его чувствах к ней, ей никогда не пришло бы в голову, что он решится на такое…

Шейха уже давно смирилась с присутствием этой женщины в их жизни, и, зная, ЧТО она значит для ее сына, была готова мириться с ней хоть до конца своих дней, лишь бы только Фалах был счастлив… И чем больше она думала о нем, тем больше чувствовала боль в сердце, которая только нарастала…

Мой бедный сын… он даже не понимал, что это не решение проблемы. Что если какие-то неразрешимые разногласия встали между ними, то их надо решать, а не пытаться закапывать глубже и усугублять и без того сложную ситуацию…

В дверь негромко постучали… Женщина была слишком подавлена и не хотела никого видеть и слышать, но все-таки впустила своего личного советника и секретаря…

В комнате витала напряженная атмосфера, которую было сложно не почувствовать. Да и сама шейха выглядела задумчивой и усталой, как будто на нее навалилось что-то очень тяжелое и неразрешимое, и казалась постаревшей за ночь на сто лет…

— Моя госпожа… Мир Вашей душе… Да пребудет Аллах с Вами! — Он низко поклонился.

— Что привело тебя ко мне, Фейсал? — отрешенно спросила женщина.

— Мне показалось, что Вы хотите поговорить со мной, — услужливо проговорил он, поежившись под ее взглядом, который был суровее, чем обычно.

— Тебе это только показалось, — она всем своим видом демонстрировала, что не настроена говорить.

Фейсал молчал, не поднимая головы, обдумывая, стоит ли говорить, но все-таки решился:

— Она покидает дворец… моя госпожа… Эта женщина… — И взглянул в глаза. Оба знали, о ком идет речь.

— Такова воля ее господина, — ровно ответила шейха.

— Но вчера он ночевал в ее опочивальне, а сегодня высылает… — Не успел договорить, как тут же запнулся, испугавшись ее ледяного взгляда и стального голоса.

— Уподобился придворным сплетницам? Слухи распускаешь? Тебе нечем заняться? — Она нервно отчитала его и махнула рукой в сторону двери, давая понять, что разговор окончен.

***

Весь день караван неторопливо передвигался по пескам, сделав всего один временный, недолгий привал в полдень, чтобы пообедать, накормить и напоить животных и немного отдохнуть, а спустя совсем немного времени двинулись в путь.

Только после заката солнца, уже поздно вечером, наконец разбили лагерь, поужинали. Женщины скрылись в своих шатрах, а мужчины, закончив со всеми делами, завернувшись в свои плащи и подложив под головы сложенные молитвенные коврики, улеглись под открытым небом. Путникам нужно было отдохнуть и выспаться, чтобы с утра пораньше, с первыми лучами солнца, продолжить долгий и нелегкий путь. Погода стояла спокойная, только легкий ветерок разгонял жару и слегка освежал воздух. Животные давно успокоились и тоже отдыхали, не мешая усталым путникам спать…

Весь день Эми была как в прострации, замкнувшись в себе, ничего не чувствуя и не ощущая, но с наступлением ночи боль стала не просто возвращаться, она стала увеличиваться многократно, захватив ее целиком… Звездное небо над головой возвращало ее в ту ночь на охоте, когда они лежали с Фалахом под мириадами звезд и наслаждались своим счастьем, любовью и близостью друг к другу.

После дикого, бешеного секса в оазисе, возле тела мертвого гепарда, счастливые и влюбленные они вышли из чащи к лагерю, отказались от шатра и предпочли спать под открытым небом.

Молодые люди были счастливы от чувств, переполнявших их, от полноты ощущений, от близости, наконец связавшей их вместе в единое целое... Одно необъятное счастье на двоих… но в глубине души каждый из них был по-своему счастлив, испытывая личное, возможно немного эгоистичное и собственническое счастье, которое стало возможным благодаря обстоятельствам, заставившим их наконец раскрыть свои чувства друг перед другом, так долго ими скрываемые, и преодолеть все барьеры, разделяющие их.

Эми наконец почувствовала, что Фалах любит ее — не тело, не волосы, не секс, а женщину со всеми ее положительными и отрицательными качествами, — и впервые не скрывал этого.

Фалах был счастлив, что Эми наконец сама пришла к нему и раскрылась, отдалась в его руки вся без остатка… в первый раз… Любила его искренне, всем сердцем и не скрывала своих чувств к нему, о существовании которых он и не догадывался. Это было единение душ и тел, к которому они оба долго и мучительно шли.

Взявшись за руки, они не спеша прошли за большой бархан недалеко от лагеря и скрылись от лишних глаз. Фалах взял на руки обнаженную Эми и осторожно уложил на свой плащ, разложенный на песке.

— Со времен Адама ничего не изменилось в отношениях между мужчиной и женщиной, — прошептал он, нависая над ней. — Мы так же, как Адам и Ева, наедине с первозданной природой, под мириадами звезд, наслаждаемся близостью друг с другом, любим, ревнуем, страдаем, испытываем счастье. Человечество за столько веков своего существования так и не придумало ничего прекраснее чувственной любви, жарких объятий, страстных поцелуев… Ни достижения цивилизации, ни весь мир со своими сводами правил и законов, ни сотни тысяч томов научных трактатов, пытающихся объяснить человечеству, что такое «любовь»… никогда не смогут заменить мужчине женщину, а женщине — мужчину...

Он любил ее нежно, ласково, не спеша покрывая горячими поцелуями тело любимой, желанной женщины, позволяя насладиться каждым мгновением этой волшебной ночи, каждым мигом счастья, внезапно обрушившегося на них… А она лежала, широко раскрыв глаза, наблюдая за звездами и ощущая каждой клеткой своего тела их одну общую на двоих любовь, страсть, притяжение друг к другу, которое не сможет разорвать ни расстояние, ни время, ни темные силы… и вообще ничто на свете отныне не сможет их разлучить…

А потом лежали, усталые и счастливые, разглядывая ночное небо необыкновенной красоты, наблюдали за звездами, которых было немыслимое множество, которые то зажигались, освещая все вокруг, то постепенно гасли, отправляясь в свой последний путь, а вместо них загорались все новые и новые... и так без конца…

— Нянька всегда говорила, что звезды по ночам наблюдают за людьми и осуждают греховную страсть, — прошептала Эми, прижимаясь к Фалаху. — И даже супружеский долг должен исполняться за плотно завешенными шторами, укрывшись одеялом, чтобы не вызывать их гнева…

— Аюни… девочка моя, — мужчина ослепительно улыбнулся и сильней прижал ее к себе. — У нас на Востоке еще издревле говорили, что звезды — это души влюбленных, которые после смерти отправляются прямо на небеса и превращаются в звезды. Они не только не осуждают, наоборот, помогают одиноким, несчастным сердцам, разбросанным по всей земле, найти друг друга и обрести свое счастье. А потом следят за тем, чтобы ничто и никогда не смогло разлучить их...

«Значит, отныне ничто на свете не сможет нас разлучить», — мысленно произнесла девушка как заклинание и улыбнулась, с благодарностью глядя в ночное небо.

Едва сдерживая слезы, Эми повторила свое заклинание: «Отныне ничто на свете не сможет нас разлучить» — и снова почувствовала острую боль в груди. «Даже звезды оказались бессильны», — пронеслось в голове, и что-то внутри оборвалось от осознания того, что все ушло безвозвратно и дороги назад нет... Все лучшее, что было в жизни, осталось в прошлом, а впереди ничего уже нет. Счастье оказалось слишком призрачным и скоротечным. А может, его и не было вовсе, просто очень хотелось быть счастливой — настолько, что сама себе придумала все и поверила…

Находиться в шатре уже не было сил, все в нем давило и угнетало, стало нечем дышать. Чувствуя, как задыхается, девушка набросила поверх ночной рубашки джалабию и выбралась наружу, чтобы просто глотнуть ночного воздуха…

Сделав несколько шагов, откинула назад голову, пытаясь вдохнуть, но эти звезды над головой снова безжалостно возвращали ее в ту ночь, снова что-то давило в груди, не давая дышать, а израненная душа металась и рвалась куда-то прочь, увлекая ее за собой… Не разбирая дороги, Эми как сомнамбула ступила в темноту, не совсем понимая, что делает, мечтая только об одном: чтобы эта бесконечная боль отступила хоть на мгновение, хоть на миг, чтобы перевести дыхание. Но боль не отступала…

— Не надо делать этого, — раздался совсем рядом спокойный голос. Не обращая на него внимания, она упрямо продолжала идти, не разбирая дороги, утопая босыми ногами в песке. — Остановись.

Эми нервно повернулась на голос. Хамид сидел всего в нескольких шагах от ее шатра и невозмутимо курил шишу (кальян). Сделав долгий вдох, он медленно выпускал дым изо рта, полуприкрыв глаза и не замечая полный ненависти взгляд, обращенный к нему.

— Пришел позлорадствовать? — зашипела девушка. — Я и не сомневалась, что ты придешь. Давай… смейся… радуйся… мне плевать...

Мужчина никак не реагировал. Казалось, он был полностью поглощен своим занятием и ничто другое не волновало его. Как же ей хотелось задеть его, сделать больно, вывести из себя, но, похоже, ничто на свете не способно вывести из себя этого молчаливого великана, лишенного каких-либо эмоций.

— Хочешь увидеть мои слезы? — Если бы взглядом можно было убить человека, то он уже сто раз был бы мертв. — Только ты их не увидишь… Я не доставлю тебе этой радости… Слышишь ты? Пес… Так и передай своему хозяину…

Но он по-прежнему, полуприкрыв глаза, казалось, наслаждался только своими ощущениями — того, как табачный дым проникает в легкие и постепенно заполняет их…

Задыхаясь от безысходности, девушка невидящим взглядом оглянулась вокруг: даже в этой бескрайней пустыне ее израненной душе было тесно… она рвалась туда, где еще прошлой ночью Фалах держал ее в своих объятиях, нежно прижимая к себе, едва слышно шептал слова на незнакомом ей диалекте и смотрел так, что казалось, в его глазах, обращенных к ней, заключалась вся любовь мира, и он готов был бросить это все к ее ногам. Она так и заснула, чувствуя себя самой любимой и желанной женщиной со дня сотворения мира, уверенная в том, что он никогда и ни за что на свете не разомкнет своих объятий и не отпустит ее от себя…

Как же она верила ему…

Снова острая боль в груди… сердце в клочья… Сжав кулаки и стиснув зубы, девушка шагнула в темноту...

— Жизнь как спираль — долгая, закрученная, непредсказуемая. Она не оборвалась сегодня, только сделала очередной виток, которых в твоей жизни еще будет немало, — снова невозмутимый, ненавистный голос.

— Откуда тебе знать? Разве твое существование можно назвать жизнью? Что ты знаешь о ней? — Мир вокруг рушился до основания и уже почти похоронил ее под своими обломками, а этот дикарь сидит спокойно и как ни в чем не бывало рассуждает о жизни… ЕЕ жизни...

— Только то, что завтра будет новый день…

— Зачем он мне? Что мне с ним делать? Может, в постель уложить рядом с собой, чтобы грел меня одинокими ночами?

Зачерпнув полную ладонь песка, он стал спокойно наблюдать, как песчинки тонкими струйками побежали сквозь пальцы и бесшумно опускались на землю, и, не поднимая глаз, негромко произнес:

— Все в этой жизни преходяще, как и любовь… Пока мы живы, живы и наши шансы встретить другую, новую любовь.

— И много таких шансов выпало тебе?

— Неважно сколько… важно не отворачиваться от них.

— А почему же ТЫ отвернулся? Почему не воспользовался своим шансом? Почему ты вечно один? Где она, твоя любовь? — с вызовом спросила она.

— Любовь — это не клинок сабли, не отвага и не породистый скакун, чтобы ее демонстрировать кому-то. Она должна быть глубоко в сердце и надежно спрятана от посторонних глаз...

— О какой любви ты рассуждаешь, дикарь? Что ты видел в своей жизни, кроме войны и приказов своего эмира? — Тело трясло, боль внутри разрывала на части.

— Возможно, этот отъезд и есть твой шанс изменить свою жизнь... — Он никак не реагировал на ее грубость. — Ты ведь не из этих мест и можешь вернуться к себе на родину и жить как жила раньше...

— У меня больше нет жизни… Она осталась там, вместе с ним.

— Когда закрывается одна дверь, то обязательно открывается другая, третья… и за каждой, как правило, нас ждет что-то новое, лучше того, чего мы лишились… Поэтому отпусти прошлое, живи настоящим и принимай дары судьбы, не оглядываясь назад.

— А если мне не нужно ничего?.. Что мне делать, если то, что осталось там, за той дверью, гораздо ценней всех даров на свете?

— Ты не можешь этого знать наверняка.

— Зато знаю, что не выдержу больше... У меня уже нет сил.

— Всевышний отправляет нам ровно столько испытаний, сколько мы можем выдержать. И ты выдержишь.

— Видно, он не рассчитал моих сил и возможностей. Я больше не смогу... не смогу…

— Сможешь. — Тяжелый, пугающий взгляд прямо в глаза пригвоздил ее на месте. — Когда-то здесь, на этом самом месте, были реки, озера, леса… Люди жили и не знали проблем, разучились ценить то, что досталось легко, без усилий, стали ленивыми, жадными, неблагодарными… И Всевышний послал испытания, превратив это все в бескрайнюю пустыню… Но люди выжили… тяжело, со слезами, с потерями, с болью, но выжили… Потому что, насылая на нас испытания, Всевышний не ставит целью нас убить, наоборот… мы его дети, он любит нас всех, просто помогает нам стать сильными.

— Сильными? Ты сказал «сильными»? Для чего? Для того чтобы снова и снова проверять нас на прочность? Подвергать изощренной пытке, заставляя снова и снова испытывать боль и страдать? А когда не останется сил терпеть, то молить о смерти, только чтобы прекратить ее... Как это гуманно... Лучше бы я умерла вместе со всеми на том корабле…

Мужчина огляделся вокруг. Костер почти угас, лишь едва тлела куча пепла. Безмолвие ночной пустыни нарушали лишь сонное негромкое ржание и посапывание лошадей… Усталые путники давно спали, силуэты воинов, охранявших лагерь, едва заметно выделялись на фоне ночи…

— Ты устала… Иди в шатер... отдохни… завтра рано вставать…

— Оставь меня в покое… — Она снова побрела по краю бархана, не разбирая дороги... утопая ногами в песке.

— Я сказал: иди в шатер, — жестко, но не громко приказал мужчина.

— Да пошел ты, урод… воинам своим приказывай! — не оборачиваясь к нему, отпарировала она. Хамид резко встал и в два шага настиг ее.

— Ты не должна в таком состоянии бродить тут ночью одна… Я повторяю... тебе надо отдохнуть, иди в шатер...

— В каком состоянии? Что ты знаешь о моем состоянии, грубый мужлан? Уйди с дороги и дай мне пройти.

— Послушай меня… женщина… Нет такой боли, которую время не сможет излечить. И твою боль вылечит... Только нужно время...

— Он был всем для меня. Ты даже представить не сможешь, что я сейчас чувствую, какая боль у меня внутри… Эта боль никогда не стихнет… тебе этого не понять… — Голос дрожал, говорить становилось все трудней.

Она не успела даже опомниться, когда своими огромными ручищами он схватил ее за плечи и прижал к себе.

— Я знаю… Знаю, как тебе тяжело. Потерпи немного… потом станет легче… потом отпустит… потерпи, — тихо выговорил он.

— Что ты делаешь? Не смей прикасаться ко мне… Или забыл, что не бывает бывших женщин эмира? Я все еще принадлежу ему.

— Я всегда помню об этом.

— Зато забыл, что можешь за это лишиться головы... — прошипела она, брезгливо скривив лицо.

— Пусть, — и прижал ее лицом к своей груди.

— Ты раб… Ты плебей... Ты никто… Сейчас же отпусти меня!.. — попыталась она вырваться, отталкивая его, но, нависая над ней как гора, он только крепче прижимал ее к себе и молчал. — Я повторяю: отпусти меня и дай пройти… или я подниму шум, и завтра же эмир узнает об этом.

— Делай все, что хочешь: ори, кричи, плачь, если тебе станет легче от этого... — как всегда, спокойный и невозмутимый голос. — Не сдерживай себя. Может, так даже будет лучше.

— Пошел ты к черту… Мне не нужна твоя жалость, — произнесла она дрожащим голосом и почувствовала, как защипало в глазах и слезы медленно покатились по щекам. — Уйди, прошу тебя… Не могу больше... не могу... не могу… не могу... — И стала бить его по груди, по плечам, но он молчал и только крепче прижимал ее к себе.

Спустя мгновения вся боль, тоска, отчаяние, горечь, обиды — все, что накопилось в душе и весь день она держала в себе, вдруг, срывая все барьеры и преграды на своем пути, стали вместе со слезами выходить наружу… Все тело сотрясало от немых рыданий… Широко открыв рот и уткнувшись лицом в грудь Хамида, Эми рыдала молча, не издавая ни звука… мысленно отпуская от себя любимого и навсегда прощаясь с ним...

Девушка не знала, как долго это продолжалось, но когда пришла в себя, то обнаружила, что оба сидят на песке на самом краю бархана, а ее голова покоится на его могучем плече...