Глава 7

Поздно вечером усталые и изможденные воины Хамида, те, кому удалось выжить после кровопролитной битвы с людьми Зияда, вернулись назад в Аль-Шамию. Весь день они провели в пустыне в поисках своего командира, который, будучи тяжело раненным, истекая кровью, вывез наложницу эмира из-под огня, спасая тем самым ей жизнь. Покинув старый форт, мужчина направился в сторону города, и, по предположениям его людей, шансов добраться до города с такими ранениями у Хамида было немного, и потому рассчитывали найти их на привале по пути в Аль-Шамию. После долгих поисков наконец им удалось найти привал со свежими следами людей и коня, который оказался далеко в стороне от основного пути. Нашли только тело своего командира, присыпанного песком, но ни коня, ни женщины не обнаружили. После долгих и бесплодных поисков было решено вернуться в Аль-Шамию. Оставалась еще слабая надежда, что женщина могла самостоятельно вернуться в город, хотя никаких следов, подтверждающих эту версию, не попалось им на глаза. Но, как оказалось позже, в город она не вернулась.

Фалах не находил себе места и напряженно ждал новостей, его нервы уже были на пределе, когда наконец пришла телефонограмма от Муаза с подробным отчетом о последних событиях в Аль-Шамии. Муаз — правая рука Хамида, последний, кто видел его живым, сообщал, что после того, как они расправились с охраной принца Зияда, занявшую первый этаж старого форта, истекающий кровью Хамид, не обращая внимания на протесты боевого друга, кинулся на верхний этаж, где, по их предположениям, находился мухсинский принц с похищенной женщиной, а сам он остался снаружи, прикрывая подступы к форту, пока его командир не вышел с женщиной на руках и не покинул поля битвы. Также он подтвердил, что наследный принц Мухсина мертв, вкратце описав картину его бесславной смерти, увиденную им после боя на верхнем этаже форта.

У Фалаха всё внутри закипело от бессильной ярости и злобы. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы знать, что это значило… за что Хамид расквитался с ним таким образом. Единственное, о чем Фалах жалел, что этот мухсинский пес мертв и он не сможет сам лично разорвать его живого на сотни мелких кусков, чтобы видеть, как он мучается и извивается от боли… и всё равно этого было бы мало за то, что он сделал с его женщиной.

Хамид… Хамид… сколько раз он доказывал свою преданность, верность и надежность. Сколько всего сделал для него и вообще для всего Хафрака… Он был ему ближе всех на свете, даже ближе родного брата… Знал, что в любой момент своей жизни, в любой ситуации мог всегда положиться на него, довериться ему, и теперь Фалах с болью в сердце чувствовал, что какая-то часть его самого умерла вместе с Хамидом... На стол эмира также лег отчет наместника, в котором он сообщал, что вечером того дня получил сообщение о том, что группа вооруженных всадников направляется к городу с северо-запада, и, не теряя времени, отправил свое войско к ним навстречу. Но спустя пару часов пришло новое донесение, что с юга вооруженный отряд приближается к Аль-Шамии, и Хамид выступил со своими воинами на защиту города. То, что было нападение на дом, в котором проживала Эмилия, выяснилось только к утру: были убиты четверо охранников и ее служанка, остальные служанки были заперты в одной комнате. Эмилии не обнаружили в доме. Стало ясно, что целью нападения была только она, наложница эмира, больше никого и ничего не тронули. К утру войско Аль-Шамии вернулось назад, тревога оказалась ложной и никакой опасности для города не представляла. Это был конный караван, который, как оказалось, направлялся в соседний халифат, сбился с пути и по чистой случайности оказался на территории Хафрака. Извинившись, они отправились в обратном направлении.

В сообщении Муаза говорилось, что их отряд столкнулся с вооруженным отрядом, завязался бой. Хамиду удалось поймать одного из них и развязать ему язык. Оказалось, что это воины-мухсины, которые разделились на несколько групп и выманили войска из города, чтобы похитить знаменитую наложницу эмира, которая, возможно, к этому времени уже находилась на пути в заброшенный приграничный форт, где ее ожидал принц Зияд. Надо отдать должное, что мухсины тщательно подготовились к операции, даже повредили линию связи, чтобы отмести любую возможность вызвать подкрепление из соседних провинций. Расправившись с неприятелем, чтобы не терять драгоценного времени, Хамид не вернулся в город за подкреплением, а сразу повел своих людей к старому форту.

Да-а… Зияд хорошо подготовился — мысленно анализировал произошедшие события Фалах, снова перечитав сообщения. Был хорошо осведомлен, знал слабое место, даже о том, что это слабое место в данный момент находилось в Аль-Шамии… Знал, сука, и бил по больному… чтобы уже наверняка... Фалах никогда не сомневался в том, что стояло за атаками мухсинов на приграничные территории Хафрака, и что являлось их конечной целью… Амбициозный, но недалекий принц Зияд, у которого ничего не было, кроме армии, умеющей убивать, хотел поправить свое бедственное финансовое положение за счет захвата процветающего и богатого Хафрака. Ему было жизненно необходимо заставить Фалаха начать войну, чтобы обратиться за помощью к соседним халифатам, которые не отказали бы в помощи пострадавшей стороне, и с их помощью урвать как можно более жирный кусок Хафрака, а заодно и поквитаться со старым врагом, .который в последнее время стал слишком сильным и могущественным правителем и влиятельной фигурой на полуострове.

Но несмотря ни на что, знал Фалах и о том, что ни секунды не сомневался бы и не оставил от Мухсина камня на камне, но вырвал бы свою Аюни из рук Зияда, если бы тому удалось осуществить задуманное.

Знал об этом и принц Зияд, потому и пошел ва-банк, но эмир не мог понять одного: неужели жажда наживы и власти была настолько сильна, что он наплевал даже на собственную сестру, которая была заложницей и гарантом мирного договора между их странами и которая в случае любого военного конфликта пострадала бы в первую очередь…

Но сейчас все его мысли были заняты бесследно исчезнувшей Аюни, которую вот уже целую неделю разыскивали по всей провинции Аль-Шамия и далеко за ее пределами, прочесывая караванные пути, заброшенные колодцы, бедуинские стоянки и редкие поселения, затерянные среди песков. Но поиски не дали ничего… ни единого следа, ни случайного упоминания, ни обрывка ткани, ни отпечатка копыт. Она словно растворилась в бескрайнем дыхании пустыни — исчезла без следа. Ни мертвой… ни живой.

Первые дни Фалах еще цеплялся за надежду. Убеждал себя, что после смерти Хамида она, обезумев от горя, попыталась самостоятельно добраться до города, сбилась с пути, спряталась где-нибудь среди скал или бедуинских шатров, и ее обязательно найдут… живой… испуганной… измученной, но живой.

Но с каждым днем надежда умирала. Медленно. Мучительно.

Спустя неделю поисков он наконец осознал страшную правду — Аюни не просто пропала. Она ушла от него. Ушла сама. Беременная… с его ребенком под сердцем… ушла с разбитой душой, окончательно отчаявшись достучаться до него, убедить в своей верности, вымолить хоть каплю тепла, хоть один взгляд без холода и подозрений. Ушла, чувствуя себя ненужной… чужой… одинокой рядом с мужчиной, которого любила больше собственной жизни.

И от этого осознания внутри всё разрывалось.

Мысли об Эми не отпускали его ни на мгновение, сводили с ума, не давая ни спать, ни дышать спокойно. Он слишком хорошо знал пустыню, чтобы понимать — одна женщина там долго не выживет. Она почти не умела ориентироваться среди песков, не знала опасных мест, не чувствовала дыхания надвигающейся бури. У нее не было ни запасов воды, ни еды, ни защиты. В любой момент она могла потеряться среди бескрайних барханов, умереть от жажды под палящим солнцем, попасть в руки разбойников, работорговцев или озверевших кочевников, для которых одинокая женщина — лишь добыча… игрушка… товар.

От этих мыслей кровь стыла в жилах.

До чего же сильно она должна была ненавидеть его… до какой степени он довел ее своим недоверием, своей жестокостью, своим холодом, если, несмотря на смертельный страх и все опасности пустыни, она предпочла бежать в неизвестность, лишь бы больше не оставаться рядом с ним.

Фалах медленно прикрыл глаза, чувствуя, как грудь сдавливает тупая, невыносимая боль.

— Аюни… девочка моя… где ты?.. — хрипло сорвалось с его губ, и в этом тихом голосе было столько тоски, отчаяния и запоздалой любви, что, казалось, даже сама пустыня замерла, слушая его боль.

Он знал — во всем случившемся виноват только он. Никто другой. Ни враги, ни интриганы, ни завистники. Только он один. Недоглядел. Не почувствовал. Где-то просчитался. Должен был предвидеть всё… обязан был защитить ее от этого мира, от людской подлости, от собственных вспышек ревности и слепой, разрушительной гордыни.

Бедная девочка… Несчастная жертва его любви, которая вместо защиты стала для нее клеткой. Жертва его подозрений, его холодности, его упрямства… Теперь она скитается неизвестно где, совершенно одна, носит под сердцем его ребенка, а он даже не знает, жива ли она… не знает, плачет ли сейчас где-нибудь среди песков, засыпая в холоде и страхе, не знает, есть ли у нее вода, укрытие, хоть кто-нибудь рядом…

И самое страшное — ничем не может помочь.

От этого бессилия хотелось выть.

Он медленно прикрыл глаза, и память снова, как раскаленный нож, полоснула по сердцу воспоминанием о той ночи… их последней ночи вместе. До самого рассвета он держал ее в своих объятиях, словно предчувствовал, что теряет. Не мог разомкнуть рук, не мог отпустить, не мог надышаться ею.

Она уснула у него на груди — усталая, тихая, удивительно спокойная… такая хрупкая в его руках. А он смотрел на нее всю ночь. Смотрел жадно, мучительно, словно пытался навсегда запомнить каждую черточку ее лица, каждый вздох, каждое движение ресниц. И так и не сомкнул глаз до самого утра.

Он сходил с ума. От любви. От ревности. От страха потерять ее. И именно тогда, в эти бесконечные часы рядом с ней, он окончательно понял — не сможет больше жить без нее. Не сможет дышать, просыпаться, существовать в мире, где ее нет.

Но и рядом с ней жить тоже не мог. Потому что для гордого эмира было невыносимо унизительно искать любовь там, где ее, возможно, никогда не было. Смотреть в любимые глаза и каждый раз бояться увидеть в них чужое имя… чужого мужчину… чужие воспоминания. А еще унизительней — пытаться вымаливать ее чувства жалкими крохами. Ловить случайную улыбку, прикосновение, теплый взгляд, как голодный ловит упавшие на землю крошки хлеба.

Нет ничего страшнее для мужчины, чем понимать, что сердце женщины принадлежит не ему… и никогда по-настоящему не принадлежало. Невозможно заставить полюбить себя. Во всяком случае, ему это так и не удалось.

Это было похоже на безумие. На медленное удушье. На тупик, из которого не существовало выхода. Он метался между любовью и собственной гордостью, между желанием удержать ее любой ценой и пониманием того, что насильно удержанная любовь превращается в унижение. Еще немного — и он окончательно потеряет самого себя.

Тяжело сжав челюсти, Фалах отвернулся к окну, за которым медленно умирал закат, окрашивая пустыню в кроваво-красные цвета. Лучше бы он никогда не видел тех обгорелых клочков бумаги… этих проклятых «хабибти»… этого «навечно твой С»…

Пусть бы жил в неведении. Пусть бы продолжал обманывать себя. Тогда, возможно, его сердце не разрывалось бы сейчас на части в этом бесконечном, выжигающем душу аду.

Ему доложили, какой счастливой и красивой она покидала столицу… и всё закипело внутри с новой силой. Значит, она наконец счастлива, что избавилась от него… что ненавистный эмир больше не будет домогаться ее… и она наконец свободна. А легендарный платок на голове, который эта сука специально надела только для него, красноречивее любых слов говорил об этом.

Снова и снова он задумчиво перечитывал письмо Эми к Салеху, уже почти зная каждую строчку наизусть, и всё равно возвращался к нему, словно мазохист, собственноручно вскрывающий незаживающую рану. Буквы расплывались перед глазами, а вместе с ними оживали воспоминания… яркие, мучительно живые… и одна за другой вспыхивали в сознании, как миражи среди раскаленной пустыни.

Вот она в легком платье в горошек, смешная, юная, в кокетливой шляпке, прикрыв глаза, и ее нежный шепот: «Поцелуй по-взрослому… по-настоящему…».

А вот уже другая — возле фонтана, в мокром, прилипшем к телу платье, растрепанная, с припухшими от поцелуев губами, злая, дерзкая, сверкающая глазами, готовая наброситься на него, как маленькая разъяренная фурия.

Потом снова пустыня… оазис… мертвый гепард у ее ног… Возбужденная, взволнованная, с лихорадочным блеском в глазах, она стояла тогда перед ним такая живая, такая опасно-притягательная, словно дикая хищница, почуявшая запах крови. Смелая. Решительная. Вызывающе прекрасная.

И снова ночь… бескрайнее звездное небо над пустыней… Теплый ветер ласкает ее волосы, а она прижимается к нему всем телом — обнаженная, доверчивая, нежная… такая хрупкая в его руках, что становилось страшно дышать. Ее тонкие пальцы скользят по его коже, дыхание смешивается с его дыханием, и весь мир в ту минуту переставал существовать. Были только они двое… и бесконечность вокруг.

Грудь болезненно сжалась. Он тосковал по ней до безумия. До внутреннего крика. До удушающей пустоты внутри, которую уже ничем невозможно было заполнить. Она была нужна ему как воздух. Как вода умирающему от жажды путнику посреди мертвой пустыни.

И чем дольше длилась эта разлука, тем отчетливее он понимал страшную истину — их встреча не была случайностью. Их союз был заключен где-то высоко, за пределами человеческого понимания. Слишком многое связывало их. Слишком глубоко они проросли друг в друга, переплелись душами, мыслями, болью. Казалось, они дышали одними легкими на двоих. Одно сердце билось в двух телах. Одна кровь текла по венам. Одна судьба была написана для них обоих.

И теперь, жестоко разлученные, они словно потеряли часть самих себя. Как две половины единого целого, насильно вырванные друг у друга, они неприкаянно скитались по свету, задыхаясь от этой разлуки, теряя силы, медленно погибая вдали друг от друга.

Он вдруг сжал письмо так сильно, что побелели пальцы.

— Эми… — едва слышно сорвалось с его губ.

И в этом тихом хриплом шепоте было столько любви, тоски и безысходной боли, что, казалось, даже сама ночь замерла, слушая его.

Все силы были брошены на поиски — без остатка, до последнего человека и последней возможности. В ход пошли все ресурсы, которыми располагал эмир. Теперь имела значение любая информация, любой след, любая, даже самая незначительная зацепка, за которую он был готов платить золотом.

Срочные телефонограммы разлетелись по всем провинциям Хафрака. Доверенным людям в Эр-Рияде и Джидде было поручено немедленно установить наблюдение за всеми новоприбывшими, привлечь проводников караванов и заставить их внимательнее обычного следить за пассажирами в пути, отмечая каждую мелочь. Любой, кто вызывал хотя бы малейшее подозрение, должен был быть немедленно замечен, и о нем доложено.

И потянулись долгие, тревожные, изматывающие дни и ночи ожидания — в мучительной надежде хотя бы на малейшую весточку о ней, на случайную зацепку, на призрачный след. Но всё оказывалось напрасным. Оставалось лишь ждать… бессильно и почти отчаянно.

Прошла неделя… затем вторая… миновал месяц. Однако поиски не приносили никаких результатов, будто она растворилась в пространстве, не оставив после себя ни следа.

За домом бывшего жениха Эми, Стива, была установлена круглосуточная слежка — на случай, если она решится вернуться туда. Поступали сообщения о белых женщинах с голубыми глазами, замеченных то в Эр-Рияде, то в Джидде. Их отслеживали до мест проживания, проверяли, сопоставляли каждую деталь. Но при ближайшем рассмотрении надежда снова и снова рассыпалась в прах: возраст не совпадал, семейный статус не подходил — то мать семейства, то чья-то жена.

Так прошёл ещё один месяц — медленно, тяжело, неумолимо, не принося с собой ни ответа, ни облегчения.

***

— Мой господин… Похоже, что мы напали на ее след, — запыхавшийся Саттам без церемоний почти ворвался к эмиру. Было видно, что он бежал, что случалось с ним крайне редко.

— Что? — Фалах мгновенно поднял голову от бумаг на столе. Его тяжелый, напряженный взгляд остановился на своем помощнике и, казалось, видел насквозь. — Говори… что там?

— Сообщение из Эр-Рияда… Проводник каравана из Джидды, который сегодня прибыл в город, рассказал нашему человеку интересную историю.

— Что ты тянешь… Где она?

— Дней тридцать пять назад к каравану по пути в Джидду прибился белый парень, очень усталый и изможденный. Лицо его было замотано куфией, оставались открытыми только голубые глаза. Огромный плащ висел на его тощем теле, как с чужого плеча. Его сразу все окружили, позвали караван-баши. Парень оказался немым: всё слышал, но не мог говорить. Узнав, что караван направляется в Джидду, обрадовался. При себе у него не было денег, он достал откуда-то из кармана кольцо, предположительно золотое, с синими сверкающими камнями, и протянул его караван-баши. Тот подтвердил, что кольцо очень дорогое. На обратной стороне его была выгравирована эмблема из скрещенных сабель, значит, его настоящим владельцем мог быть шейх, правитель какого-нибудь халифата или очень богатое, влиятельное лицо… не меньше. Всем показалось странным, откуда у него это кольцо. Кто-то даже пошутил, что это мальчик для утех, слишком уж у него нежные руки, как у девушки, а кольцо — подарок от своего покровителя, и все рассмеялись. А потом, может, он надоел своему хозяину и его выгнали, а может, сам сбежал и теперь скитается по пустыне, пытаясь вернуться к себе домой, на родину… Караван-баши быстро всех заткнул, спрятал кольцо в одном из своих многочисленных карманов, сказал, что парень может присоединиться к ним, и приказал кормить его вместе со всеми.

Саттам во время рассказа не отрывал взгляда от своего правителя, рассчитывая увидеть на его лице хоть какие-то эмоции, но тот напряженно молчал, только его глаза сверкали, как у дьявола.

— Ваше величество… Вне сомнений, это то самое кольцо с сапфирами, которое вы подарили сайидати Эмилии.

— Что было дальше? Говори… — нетерпеливо бросил эмир.

— Парень был странный: брал свою тарелку с едой, отходил подальше и, отвернувшись от всех, ел в одиночку. Всегда держался особняком. Вечерами, во время остановки на ночлег, когда все мужчины собирались у костра, он клал свой скудный мешок с пожитками под голову и, завернувшись в плащ, засыпал на песке, недалеко от своего коня. А конь у него был знатный, роскошный, слишком заметный. Огромных размеров вороной, с белым «носком» на передней правой ноге. Все присматривались к нему. Слишком уж ездок был хилым для такого скакуна.

Фалах с Саттамом тут же переглянулись друг с другом. Оба знали, что это конь Хамида.

— И где этот парень сейчас? — терпение эмира было на пределе.

— Три недели назад караван прибыл в Джидду, там, ни с кем не прощаясь, парень слился с толпой горожан, больше его не видели.

— Это она, — выдохнул Фалах и резко встал.

— Никаких сомнений, мой господин… Это сайидати Эмилия.

— Отправь сообщение в Джидду, пусть срочно найдут ее и до моего приезда, если потребуется, похищают и держат под замком. Потом я сам со всем разберусь.

— Будет сделано.

— Мы едем в Джидду… Выдвигаемся через два часа… Иди… — сказал на ходу через плечо и скрылся в своих покоях.