Его тиски. Глава 5

В один из дней Никита просыпается медленно, ещё не до конца выныривая из сна, и первым делом тянется рукой туда, где обычно спит Вера. Место рядом уже остыло — она встала раньше, как встаёт почти всегда, будто у неё внутри свой, отдельный будильник, не совпадающий с его собственным.

Он лежит ещё немного, слушая дальние звуки дома — где-то внизу, на кухне, звякает посуда, — и позволяет себе короткую, почти сентиментальную мысль о том, что этот звук стал одним из немногих, которые за последние месяцы начали ассоциироваться со словом «дом», а не просто «место, где я живу».

Телефон на тумбочке коротко вибрирует. Никита тянется за ним — и видит имя, от которого внутри привычно что-то сжимается.

Кристина.

«Нам нужно поговорить. По-настоящему, не по переписке. Прошу тебя».

Он кладёт телефон обратно на тумбочку экраном вниз, будто это может стереть сам факт его существования. Он знает, что должен ответить решительным «нет», раз и навсегда, без недомолвок. Но каждый раз, когда доходит до дела, рука будто сама тянется к отсрочке: «Не сейчас. Позже. Ещё не время».

Он поднимается с постели, одевается и спускается вниз — но у самой лестницы его перехватывает отец, прежде чем он успевает дойти до кухни, откуда доносится любимый запах и голос Веры, тихо напевающей себе под нос.

— Зайди в кабинет. Есть разговор.

Тон не предвещает ничего хорошего. Никита следует за ним, чувствуя, как привычная тяжесть возвращается в плечи, — та самая, которая всегда появляется рядом с отцом, независимо от возраста и статуса.

Аркадий Львович закрывает дверь кабинета, поворачивается к сыну — и Никита сразу понимает: разговор пойдёт не о делах компании.

— Мне стало известно, что библиотекарская дочь пишет тебе. Вчера и позавчера. И на прошлой неделе, — отец произносит это ровно, без эмоций, будто зачитывает отчёт.

— Это не то, что ты думаешь, — начинает Никита, чувствуя привычное раздражение от того, что его снова застали, снова проверили, снова отнеслись как к ребёнку, которому нельзя доверять.

— Меня не интересует, что это такое, — обрывает отец. — Мне нужно, чтобы этого больше не было. Ты женат, Никита. Твоя жена — Вера, дочь моего покойного друга, а не та девушка, которая ошибочно возникла в твоей жизни когда-то.

— Я помню, кто моя жена, — голос Никиты становится жёстче. — Мне не нужно напоминание.

— Судя по количеству сообщений на твоём телефоне, нужно, — отец делает шаг ближе, и в его голосе появляется та самая ледяная нота, которую Никита ненавидел с детства. — Я не для того сдержал слово, данное умирающему другу, чтобы наблюдать, как ты продолжаешь цепляться за прошлое, будто оно всё ещё имеет значение. Ты получишь всё, что тебе причитается как наследнику, — компанию, моё имя, доверие партнёров, — но только оставаясь мужем Веры. Это меньшее, что я могу сделать для человека, который тридцать лет был мне братом.

Что-то внутри Никиты — та часть, которая копилась месяцами, годами, — вдруг срывается с места, как пружина, слишком долго державшаяся под напряжением.

— Имеет значение?! — он повышает голос, впервые за долгое время позволяя себе это в присутствии отца. — Ты вообще понимаешь, что ты сделал? Я был вынужден жениться не на той, которую люблю, — потому что ты поставил такие условия ради наследства!

Слова вырываются раньше, чем он успевает их обдумать, — горькие, несправедливые в своей однобокости, потому что на самом деле давно уже не про Кристину, а про саму несправедливость принуждения, про годы, в которые у него не было права голоса в собственной жизни. Но сказаны они именно так — прямо, резко, без единой оговорки, которая могла бы смягчить их буквальный смысл.

И в этот самый момент, за долю секунды до того, как он успевает договорить, боковым зрением он улавливает движение у двери.

Он оборачивается — и видит Веру.

Она стоит на пороге, замерев, и лицо её меняется прямо на глазах: сначала недоумение, потом — стремительное, необратимое понимание. Никита видит, как что-то в ней рушится, обваливается изнутри, будто он собственными словами обрушил стену, которую она даже не подозревала, что придётся защищать.

— Вера... — вырывается у него, но она уже разворачивается и бежит вверх по лестнице, не оглядываясь.

Никита бросается следом, перепрыгивая через ступеньки, сердце сильно колотится. Он влетает в спальню секундами позже неё — она стоит у окна, спиной к двери, плечи напряжены, как будто окаменели.

Первое, что вырывается у него, — не извинение, а что-то похожее на защитный удар, инстинктивный, ещё до того, как разум успевает вмешаться:

— Вера! Зачем ты вообще подходила к кабинету?! Ты хоть понимаешь, в каком контексте мы это обсуждали?! Отец давно ведёт свою игру, я просто пытался его осадить!

Она не оборачивается. Не отвечает. Продолжает стоять неподвижно, глядя в окно, будто вообще не услышала ни единого слова.

— Ты вообще... — он делает шаг ближе, всё ещё на волне возмущения, — ты бы хоть спросила, прежде чем...

Он не договаривает — натыкается на стену. Тишина в комнате настолько абсолютна, что собственные слова вдруг начинают звучать чужими, нелепыми даже для него самого.

И тут его будто окатывает холодом узнавания: Зачем ты вообще подходила к кабинету — да он же обвиняет её в том, что она узнала правду, а не в том, что правда вообще существовала. Он слышит в собственном голосе ту же интонацию, с которой отец когда-то бросал ему «ты можешь идти» над расколотым королём, — то же стремление найти виноватого где угодно, только не в себе. Осознание бьёт сильнее, чем любой её ответный крик мог бы ударить.

Злость гаснет так же быстро, как вспыхнула, и на её месте проступает настоящий, холодный испуг.

— Вера, послушай, это не... — он уже тише, уже другим голосом, не зная, с чего начать, слова путаются, разбегаются в разные стороны, потому что как объяснить то, что даже сам он ещё до конца не осознал — что фраза, вырвавшаяся в гневе, была правдой только наполовину, только про прошлое, но никак не про то, что происходит с ним сейчас, рядом с ней, каждое утро за завтраком, каждую ночь в темноте их общей спальни. — Ты не так поняла, я имел в виду совсем другое, я...

— Не волнуйся, — говорит она тихо и очень ровно, не оборачиваясь, продолжая смотреть в окно. — Ты не потеряешь своё наследство. Но прежней жизни, как раньше, между нами больше не будет.

Каждое слово падает, как камень в стоячую воду, — и круги от этого удара расходятся так далеко, что Никита физически чувствует, как между ними за одну секунду вырастает стена высотой в целую жизнь.

Он хочет сказать что-то ещё — объяснить, вернуть, исправить, — но не находит ни единого слова, которое не прозвучало бы как жалкое оправдание. Он молча разворачивается и уходит — вниз, на улицу, в машину, только чтобы не стоять больше в этой ледяной и одновременно удушающей тишине.

Он мчится по трассе с такой скоростью, что очень быстро оказывается около работы, а потом он ещё долго сидит, вцепившись в руль, прокручивая в голове случившееся и не замечая звонки на телефон из офиса. День проходит так же — в мыслях и отстранении от происходящего.