Его тиски. Глава 12

Отец в кабинете, как всегда по вечерам, — разбирает документы за столом, не поднимая головы, когда Никита входит без стука, что само по себе уже нарушение многолетнего негласного правила этого дома.

— Мне нужно с тобой поговорить, — говорит Никита, и голос звучит увереннее, чем он ожидал от самого себя.

Аркадий Львович откладывает ручку, окидывает сына быстрым, оценивающим взглядом — тем самым, каким смотрел на него всю жизнь, будто оценивая актив, а не человека.

— Судя по твоему виду, разговор не займёт много времени, — произносит он ровно. — Ты куда-то собрался.

— В Париж. К Вере.

— Твоя жена решила прокатиться по магазинам, а ты уже собираешь чемодан? — в голосе отца сквозит лёгкое, почти незаметное презрение. — Немного театрально, тебе не кажется?

— Она уехала, потому что я довёл её до нервного срыва, — говорит Никита, чувствуя, как внутри поднимается уже привычная дрожь, но на этот раз не позволяя ей взять верх над голосом. — Потому что я слишком долго вёл себя точно так же, как ты всю мою жизнь. И я лечу туда не за покупками. Я лечу, чтобы попытаться исправить то, что ещё можно исправить.

Отец молчит несколько секунд, изучая его с новым, будто впервые появившимся интересом.

— Похвальный порыв, — произносит он наконец. — Но я не понимаю, зачем ты рассказываешь мне об этом, а не просто едешь.

— Потому что я отказываюсь от наследства.

Слова звучат так, будто сама тишина комнаты на секунду застывает, осмысливая услышанное. Никита никогда прежде не видел на лице отца настоящего, неподдельного удивления — обычно этот человек контролировал каждую эмоцию с профессиональной точностью, — но сейчас что-то в его выражении дрогнуло, пусть на долю секунды.

— Ты понимаешь, от чего отказываешься? — голос отца остаётся ровным, но в нём появляется новая, незнакомая нотка. — Компания. Моё имя. Тридцать лет работы, которые должны были стать твоими.

— Я понимаю прекрасно, — отвечает Никита. — И я готов к этому. Потому что пока это условие существует между нами, часть меня всегда будет знать: я выбрал Веру не сам, а потому что мне не оставили другого варианта. Я хочу, чтобы она — и я сам — знали наверняка: я с ней, потому что хочу быть с ней. Не потому что боюсь тебя потерять.

— Романтические бредни, — отрезает отец, поднимаясь из-за стола, впервые за разговор повышая голос. — Ты сейчас во власти эмоций, Никита. Через месяц пожалеешь об этом решении, а деньги назад так просто не вернуть.

— Может быть, — соглашается Никита неожиданно спокойно. — А может, впервые в жизни я принимаю решение, о котором точно не пожалею, потому что оно моё собственное, а не твоё.

— Ты хоть понимаешь, что будет с компанией? — Аркадий Львович обходит стол, останавливается в паре шагов, впервые за разговор оказавшись так близко. — Кому я оставлю дело всей своей жизни? Постороннему управляющему? Продать чужим людям то, что строилось три десятилетия?

— Это твой выбор, отец, — отвечает Никита твёрдо. — Так же, как это мой выбор — отказаться. Ты всю жизнь учил меня, что каждое решение имеет цену. Вот моя цена за право самому выбирать, кого любить.

Аркадий Львович смотрит на него долго, и в этом взгляде — целая буря чувств, которую Никита никогда прежде не видел на лице отца: раздражение, растерянность, и где-то на самом дне, почти невидимое, что-то похожее на невольное, неохотное уважение.

— Ты хоть представляешь, что скажут партнёры? Совет директоров?

— Мне, честно говоря, сейчас совершенно всё равно, что они скажут, — отвечает Никита, и впервые в жизни произносит эти слова без малейшего страха последствий. — Оформи документы, как считаешь нужным. Я подпишу всё, что потребуется, когда вернусь. Сейчас мне нужно успеть на самолёт.

Он разворачивается к двери, не дожидаясь ответа, — и уже у самого порога слышит за спиной голос отца, тише, чем прежде, почти неузнаваемый:

— Никита.

Он оборачивается.

— Твоя мать была права насчёт тебя и Веры, — произносит Аркадий Львович с явным трудом, будто каждое слово даётся ему через сопротивление многолетней привычки никогда не признавать собственных сомнений. — Матвей был бы рад увидеть это.

Никита молча кивает, не находя слов для ответа, и выходит, оставляя отца одного в кабинете с расколотым королём на полке, который тот, кажется, за все эти годы так и не удосужился заменить или починить.

Сборы занимают меньше двадцати минут — Никита бросает в чемодан минимум необходимого, почти не думая, что именно берёт, вся энергия уходит на организационные звонки: билет на ближайший рейс, водитель до аэропорта, короткое сообщение матери с одной строкой благодарности за всё.

Он звонит Игорю — коротко, по-деловому, насколько это вообще возможно в его нынешнем состоянии.

— Мне нужно уехать на несколько дней. Личное. Возьмёшь на себя переговоры с поставщиками?

— Конечно, — в голосе Игоря слышится удивление, смешанное с искренним участием. — Всё в порядке?

— Будет в порядке, — отвечает Никита, и впервые за долгое время в этих словах звучит настоящая, а не наигранная уверенность.

В аэропорту, в ожидании вылета, он позволяет себе подумать — по-настоящему, вдумчиво, а не судорожно, как всё последнее время, — о том, что скажет ей, когда увидит.

Извинения не помогут, — думает он. Она уже слышала слишком много извинений от меня, и ни одно не изменило её жизнь по-настоящему.

Он достаёт блокнот из сумки — старую привычку записывать важные мысли, оставшуюся с университетских времён, — и начинает набрасывать что-то вроде плана, хотя тут же понимает нелепость самой идеи: нельзя составить план для разговора, в котором единственное, что имеет значение, — это искренность. Всё же он записывает несколько пунктов, просто чтобы упорядочить собственные мысли: сначала дать ей пространство, не давить; рассказать про отца, про наследство, но не как подвиг, а как факт; спросить, что нужно ей самой, а не диктовать, чего хочет он.

Он перебирает в памяти всё, что знает о ней, — маленькие детали, которые копились месяцами наблюдений: как она пьёт кофе, всегда чуть остывший, потому что забывает о нём, увлёкшись эскизом; как морщится от слишком сладкого; как загорается, рассказывая о тканях и силуэтах, забывая обо всём вокруг.

Он открывает телефон, начинает искать рестораны в Париже — что-то не туристическое, не банальное, — читает отзывы один за другим, отбрасывая варианты, пока не находит небольшое место, специализирующееся на утке, с хорошими отзывами именно про атмосферу, а не только еду. Записывает адрес, время работы, на всякий случай — вдруг она вообще согласится провести с ним хотя бы час.

Если она вообще захочет со мной разговаривать, — напоминает он себе, и тревога тут же скручивает что-то внутри тугим узлом. А что, если она уже приняла решение уйти окончательно? Что, если моё появление там только напугает её, оттолкнёт ещё дальше?

В самолёте, глядя в иллюминатор на проплывающие внизу облака, он вспоминает Париж — был там однажды, много лет назад, в короткой командировке, из окна отеля видел ту же Эйфелеву башню, о которой рассказывала мать, но тогда город показался ему просто набором деловых встреч и утомительных перелётов, чередой одинаковых конференц-залов и невкусного кофе из автомата. Сейчас, впервые, он думает о Париже как о месте, где можно увидеть то же самое совершенно иначе — если рядом окажется правильный человек. Может быть, стоит показать ей набережную Сены на закате, если она вообще позволит ему провести с ней время. Может быть, стоит просто молчать рядом, если словам больше не будет доверия.

А что, если она уже видела кого-то ещё в этом городе? Что, если между нами теперь стоит не только моё прошлое, но и её собственное новое начало, в котором мне не найдётся места?

Мысль эта скручивает внутренности сильнее прежней, воображение услужливо подбрасывает картины — Вера, смеющаяся с кем-то незнакомым за столиком парижского кафе, — и он с трудом заставляет себя отогнать это, напомнить себе, что подобные фантазии уже однажды чуть не разрушили всё, что у них было.

Он одёргивает себя, понимая, насколько разрушительны эти мысли, насколько именно они привели его к катастрофе последних месяцев, — и заставляет себя вместо этого сосредоточиться на конкретном, выполнимом плане: добраться до отеля, узнать, где она может быть, попытаться найти её, а дальше действовать по обстоятельствам, без сценария, без попытки контролировать исход, которого он не может контролировать по определению.

Просто будь честен, — повторяет он себе, как мантру, пока самолёт идёт на снижение над облаками, укрывающими город внизу. В первый раз в жизни просто будь честен, и будь что будет.

Приземлившись утром следующего дня, он берёт такси прямо до района, где остановилась Вера, — том самом, что назвала мать, — и просит водителя проехать медленно по улицам вокруг отеля, сам не зная толком, что именно ищет. Улицы вокруг отеля наполнены туристами, велосипедистами, запахом свежей выпечки из открытых дверей булочных, — обычная парижская суета, которая кажется Никите сейчас почти издевательски безмятежной на фоне бури внутри него.

Он выходит из такси у самого отеля, стоит несколько секунд, разглядывая фасад, набираясь смелости зайти и спросить на ресепшене, — но потом решает пройтись немного по прилегающим улицам, дать себе время собраться с духом, прежде чем столкнуться с возможным отказом лицом к лицу.

А потом, у одного из уличных кафе, замечает знакомый силуэт — широкополая шляпа, безупречная осанка, чашка кофе перед ней, — и сердце пропускает удар прежде, чем разум успевает осмыслить: это она.

Он стоит несколько долгих секунд у ближайшего угла, наблюдая издалека, — она выглядит спокойной, погружённой в свои мысли, и что-то в этой картине одновременно успокаивает и разрывает его: она жива, здорова, цела, но лицо её, даже на расстоянии, читается как лицо человека, несущего внутри что-то тяжёлое.

Собравшись с духом, он идёт к её столику, повторяя про себя единственное, в чём уверен наверняка: что бы ни случилось дальше, он больше не будет молчать о том, что действительно чувствует.