Её тиски. Глава 10

Вера сидит за небольшим столиком уличного кафе — широкополая шляпа, коктейльное платье, лодочки на шпильке в цвет шляпы, чашка кофе перед ней. Пахнет свежей выпечкой из соседней булочной и лёгкой сыростью брусчатки после утреннего дождя. Вокруг звучит французская речь — быстрая, певучая, ни слова из которой она не понимает, и в этом есть что-то освобождающее: можно просто слушать мелодию, не вникая в смысл. Шуршат каштаны под ногами прохожих, где-то вдалеке играет уличный музыкант — что-то на аккордеоне, старое и щемящее. Она пытается насладиться моментом — по-настоящему, без остатка, — но внутри, под невозмутимым фасадом, который она умеет держать безупречно, свернулась плотным комком тревога.

Как он там. Что почувствовал, вернувшись в пустой дом. Разозлился, испугался или, может, даже не заметил её отсутствия сразу. Она глубоко любит его — до сих пор, несмотря ни на что, — и все её попытки заглушить это чувство работой, расстоянием, новым городом пока не дали ощутимого результата.

Телефон на столе вибрирует. Сообщение от Марины Аркадьевны, короткое, без единого лишнего слова: «Никита отказался от наследства».

Вера смотрит на экран и не сразу понимает, что читает. Смысл не складывается сразу — слишком коротко, слишком без объяснений. Зачем вообще свекровь пишет ей об этом? Это должно означать радость или предупреждение?

Наследство было единственным условием, которое отец поставил Никите, — единственной причиной, державшей их брак. Если оно больше не имеет силы, логика подсказывает: держаться друг за друга им больше незачем. Но что-то в этой мысли не сходится. Если бы Никита хотел освободиться, чтобы уйти к другой, стала бы Марина Аркадьевна, столько раз пытавшаяся поддержать именно Веру, писать ей об этом первой? Радоваться, предупреждать, злорадствовать — зачем?

Мысль путается, обрывается, не находя опоры. Вера ещё не знает, что означает эта новость, — но что-то внутри, вопреки логике, вопреки всему опыту последних месяцев, отказывается читать её как приговор.

Мысль обжигает — почти так же, как в то первое утро у двери кабинета, только совсем иначе: не предательством, а вопросом без ответа.

Она откладывает телефон, берёт чашку кофе, отпивает — уже остывший, горчащий сильнее, чем должен, — и заставляет себя смотреть на прохожих, на что угодно, лишь бы не возвращаться взглядом к экрану, где так и остаётся то самое сообщение, на которое, наверное, надо ответить. Что тут вообще можно ответить? «Спасибо, что сообщила»? «Это меняет что-то между нами»? Ни одна фраза не кажется уместной, и она просто убирает телефон в сумку, будто это может отсрочить необходимость разобраться в собственных чувствах.

— Простите, могу я присесть?

Мужской голос — над ней, чуть сбоку. Вера не поднимает головы, ещё во власти своей мысли, отрезает коротко, почти грубо:

— Простите, нет. Я хочу побыть одна, к тому же я замужем.

Стул напротив всё равно отодвигается, скрипнув по брусчатке. Вера вскидывает голову — раздражение уже готово сорваться с языка — и застывает.

Перед ней сидит Никита.

Секунду назад она пыталась понять, что означает та странная новость, — а теперь он сидит перед ней, за тысячи километров от дома, там, куда, кроме свекрови, никто не знал дороги. Два факта — сообщение и его появление здесь — вдруг начинают складываться в одну картину, слишком невероятную, чтобы поверить в неё сразу.

— Как ты меня нашёл? — только и может выговорить она.

— Мама сказала, — просто отвечает он и тут же зачем-то поправляет и без того ровно стоящую чашку на столе — руки явно не знают, куда себя деть.

Вера вглядывается в его лицо, ища привычную настороженность, скрытое раздражение, тень контроля — то, что научилась считывать за последние месяцы. Но не находит. В его глазах нет ни капли прежней агрессии, ни ревности — только неловкость и что-то похожее на робкую надежду, ту самую, что боится оформиться в слова, чтобы не спугнуть саму себя.

— Вера, я не хочу тебе мешать, — говорит он тихо, слишком быстро, будто заранее отрепетировал фразу и теперь боится сбиться. — Но, может, пообедаем вместе, а потом прогуляемся? Я знаю пару мест здесь неподалёку — тебе бы понравилось. Обещаю вести себя хорошо. — Он поднимает руки вверх, как будто сдаётся, и тут же одёргивает себя, опускает их, явно не понимая, куда деть в следующую секунду.

Вера молчит. Внутри — целый вихрь: обида, недоверие, то самое сообщение от свекрови, которое до сих пор жжётся где-то под рёбрами, и, вопреки всему, слабый, предательский всплеск радости от того, что он здесь.

— Я просто хотела побыть одна, — произносит она наконец, без прежней резкости.

— Знаю, — кивает Никита. — И если скажешь мне уйти — я уйду. Я не хочу портить тебе отдых. Хочу только одного — подарить тебе немного радости, если позволишь.

Вера смотрит на него ещё несколько долгих секунд. Сообщение свекрови по-прежнему лежит неразгаданным грузом в груди, но вслух она о нём не говорит — не сейчас, когда сама ещё не разобралась, что всё это значит.

— Хорошо, — говорит она наконец.

Официант приносит меню, и Вера, всё ещё не до конца пришедшая в себя от всего произошедшего, заказывает первое, что попадается на глаза, — просто чтобы не сидеть в тишине, разглядывая карту ресторана дольше необходимого.

Разговор за обедом складывается неровно — то короткие, настороженные фразы, то неожиданные паузы, в которых оба, кажется, пытаются понять, куда двигаться дальше. Но постепенно, блюдо за блюдом, лёд немного отступает: Никита рассказывает что-то о перелёте, о том, как искал её по всему кварталу, — и в его словах столько неприкрытой, почти детской радости от того, что нашёл, что Вера ловит себя на невольной, едва заметной улыбке.

Когда обед подходит к концу, Никита выдыхает — коротко, почти незаметно, но она успевает это уловить, — и подзывает официанта, чтобы расплатиться. Пока он роется в кошельке, путаясь в непривычных купюрах, Вера украдкой наблюдает за ним, пытаясь понять, что изменилось в его лице с их последней встречи дома. Что-то определённо изменилось — не поза, не одежда, а что-то более глубокое, в самом взгляде, которого раньше она не видела.