Глава 8

Тишина, повисшая над их столиком, казалась оглушительной. Катя чувствовала его присутствие за спиной — не видела, а именно чувствовала, как чувствуют приближение грозы. Она смотрела на Лесю, и в глазах подруги читалась смесь любопытства и тревоги.

Он не уходил. Он ждал.

— Ты еще смеешь… — прошипела Катя, не оборачиваясь. Голос сорвался, и она поняла, что план «спокойствие и достоинство» трещит по швам. Ее пальцы сжались в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь.

— Да, я смею, — ответил он. Голос был тихим, ровным, без тени издевки. — Смею надеяться, что спустя семь лет ты хотя бы выслушаешь меня. Катя, я знаю, что ты мне не веришь. Но я хочу, чтобы ты знала: моя вина не в том, в чем ты меня обвинила. Моя вина в другом. В том, что я позволил этому случиться. В том, что я оказался слабым и не смог тебя защитить. От нее. И от твоей боли. Прости меня.

Катя сидела неподвижно, вцепившись в стул. Каждое его слово било точно в цель. Он не оправдывался. Он признавал вину, но совсем не ту, в которой она его обвиняла все эти годы. «Не в том, в чем ты меня обвинила». Что это значит?

Она все еще не могла заставить себя обернуться. Она боялась, что если увидит его лицо, вся ее выстроенная за эти годы броня рассыплется в прах.

Медленно, очень медленно, она повернула голову.

Он стоял рядом со столиком, засунув руки в карманы брюк. Он изменился. Возмужал. Черты лица стали более резкими, упрямыми. Исчезла мальчишеская угловатость, появилась спокойная мужская уверенность. Но глаза… Глаза остались прежними. Светлые, внимательные, и сейчас в них плескалась такая смесь надежды, вины и застарелой боли, что у Кати перехватило дыхание. Это был он. Ее Саша.

Он не улыбался. Он просто смотрел на нее, ждал ее вердикта.

— Что значит, «не было твоей вины в том, в чем я тебя обвинила»? — спросила она. Голос был тихим, но на удивление твердым. Она сама не ожидала от себя такого спокойствия.

Саша тяжело вздохнул и провел рукой по волосам.

— Кать, это долгая история… Не для этого места. Но если в двух словах… Я не целовал ее. Это она… она поцеловала меня. Я оттолкнул ее в ту же секунду, как ты вошла. Маша… она была одержима. Она подкараулила меня. Сказала, что ей нужно что-то срочно сказать, завела в коридор. А потом просто… вцепилась. Я знаю, как это выглядело. Я все понимаю. Я бы на твоем месте, наверное, убил бы себя. Но я не изменял тебе. Ни тогда, ни после.

Он говорил, а Катя вспоминала. Вспоминала тот момент. Его шок. И ее торжество. Торжество, которое она тогда списала на свое воображение. А что, если не списала? Что, если все так и было? Внутри что-то шевельнулось — не прощение, нет, до него было еще далеко. Но первое, крошечное зерно сомнения в собственной, такой незыблемой правоте.

— Почему ты не сказал мне этого тогда? — спросила она. Это был главный вопрос.

— Я пытался! — в его голосе впервые прозвучали отчаянные нотки. — Я искал тебя по всей школе. Я звонил тебе сотни раз! Ты не брала трубку. Ты заблокировала меня. Ты сменила номер. Ты просто… исчезла. Что я должен был делать? Приехать к твоему дому и кричать под окнами? Я был в шаге от этого, поверь. Но потом твоя мама сказала, что вы уезжаете, и что ты не хочешь никого видеть. И я… я сдался. Решил, что так тебе будет лучше. Это была моя главная ошибка. Не то, что я позволил Маше приблизиться ко мне. А то, что я не боролся за тебя до конца.

В зале снова заиграла музыка. Кто-то из бывших одноклассников, уже изрядно подвыпивший, крикнул: «Саня, Катька, а помните ваш медляк? Давайте, как в старые добрые!»

Саша посмотрел на нее, и в его глазах появилась робкая улыбка. Он протянул ей руку.

— Потанцуем? Как в старые добрые. Только на этот раз я обещаю никуда не уходить.

Катя посмотрела на его протянутую руку. Потом на Лесю. Та сидела, замерев, и наблюдала за этой сценой, как за финалом захватывающего фильма. Она едва заметно кивнула, мол, «давай, решайся».

И Катя решилась.

Она вложила свою ладонь в его. Его рука была теплой и сильной, совсем как в ее воспоминаниях. Он повел ее в центр зала. Когда его вторая рука легла ей на талию, а она положила свою ему на плечо, по телу снова пробежала волна мурашек. Но на этот раз они были не ледяными, а теплыми.

Они двигались в такт музыке, не говоря ни слова. Вокруг них шумели и смеялись люди, но для Кати они снова, как и много лет назад, остались вдвоем. Она смотрела на него, а он на нее. И в этом молчаливом танце было больше слов, чем в любом разговоре. Было и застарелое недоверие, и робкая надежда, и вопрос, на который пока не было ответа: «А что теперь?»

Она не знала, что будет дальше. Может быть, они поговорят и разойдутся навсегда, оставшись друг для друга лишь болезненным воспоминанием. Может быть, они попробуют начать все с чистого листа, хотя оба понимали, что это почти невозможно. А может быть, эта встреча — просто точка, которую нужно было поставить в конце длинной, незаконченной главы.

Но сейчас, кружась с ним в танце под музыку их юности, она знала одно. Стена ее обиды дала первую, тонкую трещину. И это было одновременно и страшно, и strangely liberating.

Музыка закончилась. Но они еще несколько секунд стояли, не разнимая рук, глядя друг другу в глаза.

— Кать, — тихо сказал Саша. — Давай уйдем отсюда. Пойдем куда-нибудь, где можно просто поговорить. Я расскажу тебе все. А ты… ты решишь, что с этим делать.

Она кивнула.

Они забрали свои вещи. Леся, провожая их, подмигнула Кате и шепнула: «Позвони потом!»

Они вышли на холодную февральскую улицу. Шел редкий, пушистый снег. Он ложился на волосы и плечи, и мир вокруг казался чистым и новым.

— Куда пойдем? — спросила Катя.

— А помнишь ту круглосуточную кофейню на углу? Где самый вкусный горячий шоколад? — спросил он.

Она улыбнулась. Конечно, она помнила.

Они пошли по заснеженной улице, и их тени на свежем снегу вытягивались и сливались в одну. Они шли не в прошлое и не в будущее. Они просто шли рядом. И впервые за семь лет это казалось правильным.