Глава 13

Глава 13

Три дня я сидела в этом проклятом особняке как в клетке. Три дня смотрела в окно на осенний сад, на ворота, за которыми начинался мир — недоступный, запретный, мёртвый для меня. Три дня Алихан уходил утром, возвращался вечером в крови — чужой крови, не своей — и молчал. На все вопросы один ответ: "Не твоё дело".

Я сходила с ума. Медленно, методично, по кусочкам.

Сначала ходила по комнате. Мерила шагами — от окна к двери, от двери к кровати. Считала. Двадцать три шага. Снова. И снова. Пока не начинала задыхаться от злости.

Потом пыталась читать. Брала книгу из его библиотеки — Достоевский, "Записки из подполья". Читала одну страницу пять раз и не понимала ни слова. Буквы плыли перед глазами. Мысли возвращались к одному: я в клетке. Снова. Как в самом начале. Как будто ничего не изменилось.

Иллюзия свободы хуже настоящего плена. Потому что когда тебе дают попробовать, а потом отбирают обратно — это не просто лишение. Это пытка. Показать небо и снова закрыть решёткой. Дать глоток воздуха и запереть в душной комнате.

На третий вечер я взорвалась.

Алихан вернулся поздно — за полночь. Я не спала. Сидела на кровати, обхватив колени руками, смотрела в темноту. Услышала, как открылась входная дверь. Шаги по лестнице. Тяжёлые, уверенные. Он вошёл в комнату, включил свет.

Я посмотрела на него. Костюм помятый, на манжете пятно — тёмное, засохшее. Кровь. Лицо усталое, но спокойное. Как будто только что вернулся с совещания, а не с бойни.

— Не спишь? — Он снял пиджак, бросил на кресло.

— Нет.

— Что-то случилось?

Я рассмеялась. Истерично, противно. Сама себе противно стало.

— Что-то случилось? — повторила я. — Серьёзно? Ты спрашиваешь, что случилось?

Алихан замер. Посмотрел на меня внимательно. Насторожился.

— Оля...

— Три дня, — сказала я тихо. Слишком тихо. Голос дрожал от ярости, которую едва сдерживала. — Три дня я сижу в этой комнате. Не выхожу. Не вижу никого, кроме Марьям, которая приносит еду. Три дня смотрю в окно и чувствую себя как в тюрьме. Снова.

— Мы говорили об этом, — начал он ровно. — Касумов...

— Плевать на Касумова! — Я вскочила с кровати. — Плевать на твои войны! Я не должна сидеть взаперти из-за того, что у тебя враги!

— Ты моя, — Алихан шагнул ближе. Голос стал жёстче. — Значит, мои враги теперь твои враги. Привыкай.

— Я не твоя собственность!

— Ты моя. — Ещё шаг. — С первого дня, как переступила порог этого дома.

Я отступила. Спиной уперлась в стену. Он продолжал идти — медленно, как хищник, загоняющий добычу в угол. Я подняла руки, упёрлась ему в грудь:

— Не подходи.

Он остановился. Смотрел сверху вниз — тёмные глаза, непроницаемые, как бездна. Я чувствовала его запах — дым, виски, кровь. Запах войны. Запах смерти.

— Ты злишься, — сказал он тихо. — Хорошо. Злись. Кричи. Бей меня, если хочешь. Но из дома не выйдешь. До тех пор, пока я не убью Касумова.

— А если не убьёшь? — Голос сорвался на крик. — Если он убьёт тебя? Что тогда? Я буду сидеть здесь вечно?

— Нет. Тогда Руслан тебя выпустит.

— Как великодушно! — Я засмеялась. Истерично. — Значит, только твоя смерть может освободить меня? Вот и вся моя жизнь? Ждать, пока ты умрёшь или победишь?

Алихан стиснул челюсть. Руки сжались в кулаки. Я видела — он сдерживается. Борется с яростью внутри. Ещё немного — и сорвётся.

Хорошо. Пусть срывается. Пусть покажет настоящее лицо. Чудовище, которое прячется под маской. Мне надоело притворяться, что это любовь. Это плен. Красивый, удобный, но плен.

— Ты не понимаешь, — сказал он сквозь зубы. — Касумов не просто убьёт тебя. Он будет пытать. Медленно. Долго. Чтобы я видел. Слышал. Сходил с ума.

— И что? — Я шагнула к нему. Ткнула пальцем в грудь. — Это оправдывает? То, что ты держишь меня взаперти? Лишаешь последнего, что у меня было — иллюзии свободы?

— Да! — рявкнул он. — Да, блядь, оправдывает! Потому что я не переживу, если он до тебя доберётся!

— Почему?! — Я кричала теперь во весь голос. — Почему я так важна?! Я просто девчонка, которую ты забрал в уплату долга! Вещь! Собственность!

Алихан схватил меня за плечи. Встряхнул. Сильно. Голова моталась, шея хрустнула.

— Ты не вещь, — прорычал он. — Ты причина, по которой я до сих пор не сошёл с ума окончательно. Понимаешь? Без тебя я снова стану тем, кем был. Пустым. Мёртвым. Машиной для убийств.

— Ты уже машина для убийств! — Слёзы хлынули. Злые, горячие. — Каждый вечер возвращаешься в крови! Молчишь! Не говоришь, что происходит! Я даже не знаю, жив ты или мёртв, пока не увижу!

— Хочешь знать? — Он притянул меня ближе. Лицо в нескольких сантиметрах от моего. — Хочешь, расскажу, как я убиваю людей? Как ломаю кости? Как режу? Как смотрю в глаза, когда они умирают?

— Нет, — прошептала я. Ужас сдавил горло. — Не надо...

— Тогда заткнись, — процедил он. — И делай, что говорю.

Что-то щёлкнуло во мне. Последняя нить, которая держала. Лопнула.

Я плюнула ему в лицо.

Алихан замер. Отпустил меня. Вытер лицо ладонью. Посмотрел на неё. Потом на меня. Глаза стали чёрными. Совсем чёрными. Как у акулы перед атакой.

— Повтори, — сказал он тихо. Опасно тихо. — Давай. Ещё раз.

Я подняла подбородок. Смотрела в глаза — не моргая, не дрожа.

— Иди к чёрту, Алихан.

Он двинулся так быстро, что я не успела среагировать. Прижал меня к стене — всем телом, тяжело, непреодолимо. Руки над головой, запястья в его ладонях. Ноги не касались пола — он поднял меня на несколько сантиметров вверх. Я висела, беспомощная, как кукла.

— Ты думаешь, я не вижу? — прорычал он в лицо. — Думаешь, не понимаю, что ты делаешь? Провоцируешь. Толкаешь. Хочешь, чтобы я сорвался. Чтобы показал настоящее лицо. Чтобы у тебя была причина ненавидеть меня без вины.

Я молчала. Дышала тяжело. Сердце колотилось где-то в горле.

— Не получится, — прошептал он. Губы почти коснулись моих. — Я не дам тебе этой роскоши. Не дам оправдания. Ты будешь любить меня. Ненавидеть. Одновременно. И жить с этим. Как живу я.

— Ты сумасшедший, — выдохнула я.

— Да. — Он усмехнулся. — И ты тоже. Иначе не смотрела бы на меня так.

— Как?

— Как будто хочешь, чтобы я тебя трахнул. Прямо здесь. Прямо сейчас. Хотя ненавидишь меня всей душой.

Я открыла рот, чтобы соврать. Сказать, что он ошибается. Что не хочу. Что противно. Но не смогла. Потому что он был прав. Чёрт возьми, он был абсолютно прав.

Ненависть и желание — две стороны одной монеты. Когда человек вызывает у тебя такие сильные эмоции, что хочется убить — он вызывает и другие. Такие же сильные. Такие же разрушительные. И ты не можешь выбрать одно без другого.

— Я ненавижу тебя, — прошептала я.

— Знаю.

— Ненавижу, что люблю тебя.

— Знаю.

Он поцеловал меня. Яростно, жёстко, без нежности. Зубы столкнулись, губы стукнулись. Я укусила его — до крови. Он рыкнул, укусил в ответ. Вкус меди на языке. Боль. Удовольствие. Всё смешалось.

Алихан сорвал с меня платье — одним рывком. Ткань треснула, швы разошлись. Я была в одном белье. Он не стал снимать. Просто сдвинул трусы в сторону, расстегнул свои джинсы. Даже не разделся. Слишком торопился. Или слишком зол.

— Скажи, что не хочешь, — прорычал он в губы. — Скажи — и я остановлюсь.

Я посмотрела ему в глаза. Тёмные, одержимые, безумные.

— Не остановишься.

— Нет. — Он усмехнулся. — Не остановлюсь. Но хочу услышать.

— Хочу, — призналась я. Слёзы текли по щекам. — Ненавижу, что хочу. Но хочу.

— Хорошая девочка.

Он вошёл одним толчком — резко, глубоко, безжалостно. Не дал времени привыкнуть. Просто начал двигаться — жёстко, быстро, яростно. Каждый толчок выбивал воздух. Я цеплялась за него, царапала, кусала. Мы уничтожали друг друга. Снова.

Это не любовь. Это месть. Я мщу ему за плен. Он мстит мне за то, что стала его слабостью. Мы причиняем боль, потому что не можем иначе. Потому что нежность требует доверия. А доверия нет. Есть только это — ярость, страсть, одержимость.

Стена тряслась за спиной. Голова билась о твёрдую поверхность. Алихан поймал её рукой — не дал удариться сильно. Даже в ярости заботился. Чёртов псих.

— Смотри на меня, — приказал он хрипло.

Я подняла глаза. Встретилась с его взглядом. Он смотрел так, будто видел душу. Всю. Без прикрас. Со всей ненавистью, любовью, страхом, отчаянием.

— Моя, — прорычал он. — Навсегда. Понятно?

— Да, — выдохнула я. — Твоя. Проклятая. Но твоя.

Что-то сломалось в его глазах. Алихан замедлился. Толчки стали глубже, медленнее. Почти нежными. Он поцеловал меня — на этот раз мягко. Целовал слёзы с лица. Шептал что-то по-чеченски — не понимала слов, но интонация... мольба. Извинение. Признание.

Я обняла его. Крепко. Прижалась всем телом. Перестала сопротивляться. Отдалась полностью. Не физически — эмоционально. Сняла последнюю броню, которую держала.

Капитуляция. Окончательная. Я сдалась. Не телом — душой. Приняла, что я его. Что без него не проживу. Что выбора нет. Никогда не было.

Алихан почувствовал. Замер. Посмотрел на меня долго. В глазах удивление. Облегчение. Страх.

— Оля... — прошептал он.

— Молчи, — сказала я тихо. — Просто... будь со мной. Сейчас.

Он кивнул. Поцеловал снова — нежно, осторожно. Как будто я могла сломаться. Продолжил двигаться — медленно, глубоко. Руки гладили меня — по спине, по бёдрам, по волосам. Не требовали. Успокаивали.

Оргазм накрыл мягкой волной — не взрывом, как обычно. Растёкся по телу тёплым мёдом. Я застонала тихо, зарылась лицом в его шею. Алихан кончил следом — долго, глубоко, с моим именем на губах.

Мы стояли, прижавшись друг к другу. Дышали тяжело. Он всё ещё держал меня на весу — не отпускал. Я обнимала его за шею. Не хотела отпускать тоже.

— Прости, — прошептал он в мои волосы.

Я замерла. Алихан не извиняется. Никогда. Ни перед кем.

— За что?

— За клетку. За то, что запер тебя здесь. За то, что втянул в свою войну. — Он поцеловал меня в висок. — Но я не отпущу. Даже если ты ненавидишь меня. Даже если прокляты оба. Не отпущу.

Я засмеялась. Тихо, печально.

— Знаю. Поэтому и не прошу.

Он опустил меня на пол. Я не удержалась, ноги подкосились. Алихан подхватил, перенёс на кровать. Лёг рядом. Обнял. Я прижалась к нему — измученная, опустошённая, целая впервые за три дня.

— Я правда ненавижу, что люблю тебя, — призналась я тихо. — Это неправильно. Ты чудовище. Убийца. Ты держишь меня в клетке.

— Знаю.

— Но без тебя мне хуже. Намного хуже.

— Знаю.

Я подняла голову. Посмотрела на него. Он смотрел в ответ — усталый, израненный, одержимый.

— Что с нами не так? — спросила я.

Алихан провёл пальцем по моей щеке. Улыбнулся — грустно, как-то по-человечески.

— Мы сломаны, — сказал он просто. — И склеились неправильно. Но вместе. И это единственное, что имеет значение.

Я легла обратно на его грудь. Слушала стук сердца — ровный, сильный. Живой. Мой.

Здоровые люди выбирают партнёров, с которыми строят будущее. Планируют свадьбы, детей, дома. Мы не здоровы. Мы не выбирали. Мы столкнулись, как две машины на полной скорости. Разбились. И теперь обломки так переплелись, что не разделить.

Это не любовь. Это катастрофа. Красивая, разрушительная катастрофа. И я больше не хочу спасаться.