Глава 17

Глава 17

Адама нашли в четыре утра. В лесу, в пятнадцати километрах от особняка. Привязанного к дереву. С отрезанными пальцами. С выколотыми глазами. С вырезанной на груди надписью: "ВАРВАР, ТЫ СЛЕДУЮЩИЙ".

Он был жив ещё три часа назад. Охранники видели его в час ночи — уходил к машине, собирался ехать на встречу с поставщиком. Не вернулся. Телефон не отвечал. Магомед поднял тревогу в два. К четырём нашли.

Я не видела тело. Алихан не разрешил. Но слышала, как Руслан рассказывал. Тихо, сдавленно. Видела лицо Магомеда — бледное, перекошенное. Адам был его другом. Братом. Они вместе воевали. Вместе пришли к Алихану семь лет назад.

Теперь Адам мёртв. Изувечен. Превращён в послание.

Алихан стоял у окна кабинета. Спиной ко мне. Неподвижный, как статуя. Руки за спиной, сжаты в кулаки. Я видела, как напряжены плечи — мышцы вздулись под рубашкой, готовые разорвать ткань. Дышал тяжело, глубоко. Слышала каждый вдох-выдох в мёртвой тишине комнаты.

Я не знала, что сказать. Что сделать. Просто стояла у двери. Ждала. Боялась подойти. Боялась, что взорвётся.

— Выйди, — сказал он тихо.

— Алихан...

— Выйди! — рявкнул он. — Сейчас же!

Я вздрогнула. Развернулась, пошла к двери. Рука на ручке, уже поворачивала, когда услышала:

— Стой.

Замерла.

— Не уходи. — Голос сломался. — Пожалуйста.

Я обернулась. Он всё ещё стоял спиной. Но плечи опустились. Голова склонилась. Как будто весь мир навалился на него разом.

Я подошла. Медленно. Встала сзади. Обняла его за талию. Прижалась лбом между лопаток. Он не шевелился. Просто стоял. Дышал.

— Это моя вина, — прошептал он. — Адам. Его смерть. Моя вина.

— Нет...

— Да! — Он развернулся резко. Схватил меня за плечи. Тряс. — Моя! Касумов убил его, чтобы добраться до меня! Через боль! Через людей, которых я люблю!

— Ты не виноват, что у тебя есть враг...

— Виноват! — Он отпустил меня. Отшатнулся. — Виноват, что втянул всех в эту войну. Адама. Магомеда. Руслана. Тебя. Всех вас.

Слёзы хлынули из его глаз. Я видела это впервые. Алихан — Варвар, машина для убийств, чудовище — плакал. Беззвучно, яростно. Слёзы текли по щекам, капали на пол.

Сердце разрывалось. Я подошла, обняла его. Он прижался ко мне всем телом — тяжёлый, горячий, сломанный. Плакал в мои волосы. Руки сжимали так, что больно. Но я терпела. Держала. Не отпускала.

Когда сильный мужчина плачет — это страшнее любой ярости. Потому что значит, боль настолько сильна, что пробила броню. Достала до живого. До того, что он прятал глубоко. И теперь вся эта боль выходит наружу — через слёзы, через дрожь, через беспомощность.

— Я убью его, — прорычал Алихан сквозь слёзы. — Касумова. Медленно. Так, что он будет молить о смерти. Вырву ему сердце голыми руками.

— Знаю.

— Но это не вернёт Адама. Не вернёт никого.

— Знаю.

Мы стояли обнявшись. Долго. Пока слёзы не высохли. Пока дыхание не выровнялось. Пока он снова не стал собранным. Жёстким. Варваром.

Он отстранился. Вытер лицо ладонью. Посмотрел на меня.

— Отныне ты не выходишь из комнаты, — сказал он. — Вообще. Еду приносят. Если нужно в туалет — Магомед проверяет сначала. Никаких прогулок в саду. Никаких контактов с жёнами. Только я и охрана.

Меня передёрнуло.

— Алихан, это...

— Не обсуждается. — Он взял моё лицо в ладони. — Касумов показал, что может убить моих людей. Прямо здесь. Под носом. Значит, у него есть кто-то внутри. Предатель. Я не знаю кто. Пока не узнаю — тебе нельзя доверять никому. Кроме меня.

— Но...

— Оля. — Голос стал жёстче. — Я только что потерял Адама. Не потеряю тебя. Понятно?

Я кивнула. Горло сжалось. Комната. Снова комната. Клетка, которая становилась всё меньше, всё теснее.

Он запрёт меня окончательно. Четыре стены. Охранник у двери. Никаких людей. Никакого воздуха. Я задохнусь. Умру от удушья. Но он не поймёт. Для него это защита. Для меня — погребение заживо.

Три дня я просидела в комнате. Без выхода. Марьям приносила еду — молча, испуганно, убегала сразу. Магомед стоял у двери — как часовой, неподвижный. Алихан приходил поздно, уходил рано. Спал три часа, не больше. Остальное время — война. Поиск предателя. Поиск Касумова.

Я сходила с ума. Медленно. Методично.

Сначала читала. Потом не могла сосредоточиться. Слова плыли перед глазами.

Потом пыталась спать. Но сон не шёл. Лежала, смотрела в потолок. Считала трещины в штукатурке. Сорок три. Сорок три трещины между мной и небом.

Потом начала ходить. От стены к стене. Считала шаги. Двадцать три. Туда-обратно. Снова. Снова. Пока ноги не начинали болеть.

Когда человека лишают движения, пространства, воздуха — он превращается в животное. Инстинкты берут верх. Хочется грызть прутья клетки. Выть. Биться головой об стену. Всё что угодно, лишь бы прорваться наружу.

На четвёртый день я взорвалась.

Алихан вошёл вечером. Усталый, грязный. Села за стол, начал разбирать пистолет — чистить. Обычный ритуал. Я смотрела на него. На руки, которые ловко работали с деталями. На лицо, каменное, отрешённое.

— Сколько ещё? — спросила я.

— Что?

— Сколько ещё я буду сидеть здесь взаперти?

Он не поднял глаз от пистолета.

— Пока не найду предателя и не убью Касумова.

— Это может длиться месяцами!

— Может.

Я встала. Подошла к столу. Ударила ладонью по столешнице — так, что детали пистолета подпрыгнули.

— Я не могу! — закричала я. — Не могу больше сидеть в этой комнате! Задыхаюсь! Схожу с ума!

Алихан поднял глаза. Посмотрел на меня — холодно, оценивающе.

— Сможешь. Потому что другого выбора нет.

— Есть! — Я схватила его за руку. — Отпусти меня. Отправь куда-нибудь далеко. Дай жить. Без тебя, но жить!

Что-то вспыхнуло в его глазах. Ярость. Боль. Безумие.

Он встал так резко, что стул опрокинулся. Схватил меня за горло. Прижал к стене. Не душил, просто держал. Смотрел в глаза.

— Повтори, — прорычал он. — Давай. Скажи ещё раз, что хочешь уйти от меня.

Я не могла говорить. Горло сжато его ладонью. Но смотрела в ответ. Не моргала. Не отводила глаз.

— Не скажешь? — Он наклонился ближе. Губы почти касались моих. — Потому что врёшь. Не хочешь уходить. Хочешь, чтобы я ослабил контроль. Дал подышать. Но не хочешь уходить. Потому что без меня ты такая же мёртвая, как я без тебя.

Слёзы потекли сами. Я кивнула. Он прав. Чёрт возьми, он абсолютно прав.

Алихан отпустил горло. Руки скользнули вниз, обняли за талию. Прижал меня к себе. Крепко, отчаянно.

— Прости, — прошептал он. — Я знаю, каково тебе. Знаю, что задыхаешься. Но я не могу рисковать. Не могу потерять тебя так же, как потерял Адама. Понимаешь?

— Понимаю. — Голос сорвался. — Но я умираю здесь. Медленно. Каждый день умираю немного.

— Тогда умирай со мной. — Он поцеловал меня. Жёстко, голодно. — Здесь. Рядом. Где я вижу. Где могу защитить.

Мы сорвали друг с друга одежду — яростно, почти враждебно. Он толкнул меня на кровать. Навис сверху. Вошёл резко, глубоко. Я вскрикнула. Обхватила его, вжалась.

Мы двигались синхронно — ярость, отчаяние, страх сплелись воедино. Он целовал меня так, будто хотел съесть. Я царапала ему спину до крови. Оставляла следы. Метила. Доказывала — он мой так же, как я его.

Секс как война. Мы бились друг об друга, пытаясь пробить броню. Достать до живого. Заставить почувствовать. Боль и удовольствие смешались настолько, что невозможно разделить. Где кончается одно, начинается другое.

— Скажи, что моя, — прорычал он.

— Твоя.

— Скажи, что не уйдёшь.

— Не уйду.

— Скажи, что любишь.

— Люблю. — Слёзы текли по щекам. — Ненавижу, что люблю. Но люблю.

Он кончил с моим именем на губах — долго, судорожно. Рухнул на меня всем весом. Дышал в шею — рвано, тяжело. Я гладила его по спине. Чувствовала, как дрожат мышцы. Как бьётся сердце — быстро, неровно.

Два сломанных человека. Держимся друг за друга, чтобы не развалиться окончательно. Он боится потерять меня. Я боюсь задохнуться в клетке. Мы тянем в разные стороны — и разрываем друг друга на части.

Позже мы лежали обнявшись. Он курил. Я смотрела, как дым поднимается к потолку.

— Я нашёл предателя, — сказал он тихо.

Я повернула голову:

— Кто?

— Один из охранников. Амир. Работал на меня три года. Касумов купил его месяц назад. Обещал денег, безопасность семьи. — Алихан затушил сигарету. — Он сдал маршрут Адама. Время. Место встречи.

— Что ты с ним сделал?

Алихан посмотрел на меня. В глазах пустота. Абсолютная, мёртвая пустота.

— То же, что Касумов сделал с Адамом. Только медленнее.

Меня затошнило. Я зажала рот ладонью.

— Он жив?

— Нет. Умер час назад. Долго умирал. — Алихан обнял меня. — И ты знаешь что? Я не жалею. Ни капли. Он предал. Заслужил.

Я молчала. Не знала, что сказать. Моральные оценки здесь не работали. В мире Алихана предательство = смерть. Долгая. Мучительная. Справедливая в его понимании.

— Теперь ты можешь выходить в сад, — сказал он. — С Магомедом. На час в день. Больше пока нельзя.

— Спасибо.

— Не благодари. — Он поцеловал меня в макушку. — Ты права. Если буду держать взаперти — убью тебя. Только не Касумов, а я. Удушением. Контролем. Любовью.

Я приподнялась на локте. Посмотрела на него:

— Ты знаешь, что делаешь? Что наша любовь — токсична? Разрушительна?

— Знаю.

— И всё равно не отпустишь?

— Никогда. — Он взял моё лицо в ладони. — Даже если это уничтожит нас обоих. Я выбрал тебя. Выбрал эту боль. Эту войну. Эту любовь. И буду держаться до конца.

— До какого конца?

— Пока один из нас не умрёт. — Он улыбнулся грустно. — Или оба сразу. Второй вариант предпочтительнее.

Я засмеялась. Истерично, печально.

— Мы ненормальные.

— Да. — Он притянул меня к себе. — Но вместе. И это единственное, что имеет значение.

Нормальные люди строят отношения на доверии, уважении, планах на будущее. Мы строим на страхе потерять, на одержимости, на готовности умереть вместе. Это больно. Это неправильно. Но это наше. И мы цепляемся за это, потому что ничего другого не умеем.

Утром Алихан разрешил мне выйти в сад. Я оделась тепло — октябрь уже почти перешёл в ноябрь, холодно. Магомед ждал у двери. Мы вышли.

Воздух ударил в лицо — свежий, холодный, живой. Я вдохнула полной грудью. Лёгкие раскрылись. Голова закружилась от кислорода. Я чуть не упала. Магомед подхватил.

— Осторожно.

— Просто... давно не была на воздухе.

Мы прошли к скамейке у фонтана. Я села. Закрыла глаза. Слушала ветер, шелест листьев, далёкий шум машин за забором. Мир продолжал существовать. Без меня. Не замечая моей боли.

Когда долго сидишь в клетке, забываешь, что есть небо. Деревья. Ветер. Простые вещи, которые делают жизнь жизнью. А потом выходишь — и понимаешь, как сильно скучал. Как много потерял.

Марьям появилась из дома. Подошла медленно. Села рядом.

— Ты выглядишь плохо, — сказала она тихо.

— Знаю. Четыре дня взаперти.

— Он боится.

— Кого? Касумова?

— Нет. — Марьям посмотрела на меня. — Боится потерять тебя. Это делает его опасным. Для всех.

Я кивнула. Понимала.

— Марьям, — позвала я. — Как ты выжила? Семь лет здесь. Как не сошла с ума?

Она задумалась. Смотрела на голые деревья.

— Перестала чувствовать, — ответила наконец. — Отключила эмоции. Стала как робот. Готовлю, убираю, сплю. Не думаю. Не мечтаю. Просто существую. Так легче.

— Я не смогу так.

— Знаю. — Она взяла мою руку. — Ты другая. Ты всё ещё борешься. Чувствуешь. Любишь. Это и спасёт тебя, и убьёт.

— Что выберешь ты? Спастись или погибнуть?

Марьям улыбнулась. Печально, устало.

— Уже выбрала. Семь лет назад. Выбрала выжить. Любой ценой. Даже ценой себя. — Она встала. — Ты выберешь по-другому. Выберешь любовь. Даже если она убьёт.

Она ушла. Я осталась сидеть. Думала о её словах.

Выжить или любить. Два пути. Марьям выбрала первый — стала пустой, но живой. Я выбираю второй — остаюсь собой, но умираю медленно. Какой путь правильный? Нет ответа. Потому что в этом мире нет правильных путей. Только выбор между разными видами боли.

Час закончился быстро. Магомед отвёл меня обратно в комнату. Я легла на кровать. Смотрела в потолок. Трещины всё те же. Сорок три. Между мной и свободой.

Вечером Алихан вернулся. Лёг рядом. Обнял.

— Как прогулка?

— Хорошо. Спасибо.

— Завтра можешь снова. Каждый день. Магомед будет с тобой.

— Хорошо.

Мы лежали молча. Его рука на моей талии. Моя голова на его груди. Стук сердца под ухом — ровный, сильный.

— Оля, — позвал он тихо.

— Да?

— Ты держишься?

Я задумалась. Честно?

— Еле-еле. — Голос дрожал. — Но держусь. Потому что ты рядом. Потому что люблю. Потому что другого не умею.

Он крепче сжал меня.

— Я тоже, — прошептал он. — Держусь еле-еле. Но держусь. Ради тебя.

Мы уснули обнявшись. Два человека на краю пропасти. Держимся друг за друга. Единственная опора в мире, который рушится. Может, упадём. Но упадём вместе. И это единственное утешение.

Любовь в условиях войны — это не цветы и стихи. Это цепляться друг за друга, когда всё летит в ад. Это говорить "держусь" вместо "люблю". Это выбирать умереть вместе, а не выжить порознь. Страшно. Больно. Но правда.