Глава 3

Глава 3

ОЛЯ

Кухонный нож скользнул по луковице, и я порезала палец.

Кровь выступила яркой каплей, потом потекла струйкой. Я замерла, уставившись на красное пятно, расползающееся по белой разделочной доске.

Кровь. Моя кровь.

Странно, но я не почувствовала боли. Только холодное онемение, которое заполнило меня с того момента, как дверь особняка захлопнулась за моей спиной.

— Промой и заклей пластырем, — буркнула Марьям, не отрываясь от плиты, где кипела шурпа. — В аптечке под раковиной.

Я сунула палец под струю холодной воды. Вода окрасилась розовым, потом прозрачным. Рана неглубокая, но длинная. Я достала пластырь, неловко заклеила одной рукой.

Вернулась к луку. Продолжила резать. Медленно, аккуратно, чтобы не порезаться снова.

Вот она я. Студентка медицинского. Будущий хирург. Режу лук на кухне у чеченского криминального авторитета. Потому что мать продала меня за героин.

Смешно. До тошноты смешно.

Или страшно. Уже не разобрать.

Меня выворачивало изнутри. Не физически — внутри. Душа корчилась, билась, царапалась, пыталась вырваться из клетки, которой стало моё тело. Но некуда было бежать. Решётки на окнах. Охрана у дверей. Лес на двадцать километров вокруг.

А главное — мать. Его угроза. «Я поеду к твоей матери и перережу ей горло. Медленно. Чтобы она мучилась».

Я ненавидела мать. Всем сердцем, всей душой, каждой клеткой. Но я не могла дать ей умереть. Потому что тогда я стану такой же. Монстром. Как он.

— Морковь теркой, крупно, — бросила Марьям, помешивая мясо в казане.

Я взяла морковь. Начала тереть. Оранжевые стружки сыпались на доску.

Восемь лет. Восемь лет и четыре месяца.

Цифры вертелись в голове, как заезженная пластинка. Сто месяцев. Три тысячи дней. Семьдесят две тысячи часов.

Я буду здесь, пока мне не стукнет тридцать один. Пока не пройдёт моя молодость, моя жизнь, все мои мечты.

Медицинский университет? Забудь. Диплом? Никогда. Карьера хирурга? Смешно.

Вместо операционной — кухня. Вместо скальпеля — нож для лука. Вместо спасения жизней — прислуживание убийцам.

Горло сжалось. Я сглотнула комок, продолжила тереть морковь.

Не плакать. Слёзы — роскошь, которую я не могу себе позволить.

— Ты медленная, — заметила Марьям. — Надо быстрее. Обед должен быть готов к двум. Алихан не любит ждать.

Алихан. Варвар.

Его имя жгло язык, как раскалённое железо.

Я вспомнила его кабинет. Его взгляд — чёрный, мёртвый, пронзающий насквозь. Его слова: «Ты — моя собственность. Я могу делать с тобой всё, что захочу».

Его руку на моём подбородке. Жёсткую, сильную, владеющую.

Мурашки побежали вдоль позвоночника. Холодные, мерзкие, отвратительные.

Я ускорила темп. Морковь закончилась. Марьям кивнула на мешок риса.

— Промой. Пять раз. Вода должна быть прозрачной.

Я взяла огромную кастрюлю, насыпала рис. Включила воду. Промывала, сливала, снова промывала.

Я всегда думала, что свобода — это что-то само собой разумеющееся. Как воздух. Дышишь — и не замечаешь.

А теперь я понимаю: свобода — это роскошь. Привилегия. Которую можно отнять за секунду.

Одна подпись на долговой расписке. Одна доза героина. Один звонок в полицию.

И всё. Ты больше не человек. Ты вещь.

Рис промыт. Вода прозрачная.

— Неси сюда.

Я отнесла кастрюлю к плите. Марьям высыпала рис в казан, где уже кипело мясо с морковью и луком. Пряный запах ударил в нос. Желудок предательски заурчал — я почти ничего не ела с вчерашнего вечера.

— Через час будет готово. — Марьям накрыла казан крышкой, убавила огонь. — Пока займись самсой. Тесто в холодильнике, начинка тоже.

Самса. Я никогда в жизни не лепила самсу.

Но я промолчала. Достала тесто, начинку — фарш с луком, жирный, с запахом специй. Села за стол. Попыталась вспомнить, как это делается — видела пару раз в кафе.

Раскатала тесто. Отрезала квадраты. Положила начинку. Попыталась защипнуть края треугольником.

Получилось криво. Уродливо.

— Ничего, научишься, — буркнула Марьям, глядя через плечо. — Главное — не порви тесто, чтоб начинка не вытекла.

Я слепила ещё одну. Ещё. Ещё.

Руки болели. Пальцы затекли. Спина ныла — я сидела согнувшись уже битый час.

Но я продолжала. Потому что иначе — наказание. Потому что иначе — Зарема. Пощёчина. Или хуже.

Что такое достоинство?

Мне всегда казалось, что это что-то внутреннее. То, что нельзя отнять.

Но я ошибалась.

Достоинство — это иллюзия. Хрупкая, как стекло. Разбивается об одну пощёчину. Об одно слово: «Ты здесь ниже собак».

Об одну ночь в клетке.

Последняя самса. Я выложила их на противень, смазала яйцом, как показала Марьям. Она сунула противень в духовку.

— Теперь салат. Овощи в холодильнике.

Я встала. Ноги затекли. Я прошлась по кухне, разминая.

Время здесь течёт странно. Тягуче. Как мёд. Каждая минута длится вечность.

Я была здесь одну ночь и одно утро. Но мне кажется, прошла целая жизнь.

Достала помидоры, огурцы, зелень. Начала резать. Механически, не думая.

Нож скользил по помидору. Красная мякоть, семена, сок. Похоже на плоть. На кровь.

Сколько людей умерло от рук Алихана?

Десятки? Сотни?

Он говорил об этом так спокойно. Буднично. «Я сломаю тебя. Убью твою мать. Перережу горло».

Как будто говорил о погоде.

Холод разлился по венам. Я стиснула нож.

Я живу под одной крышей с убийцей. С монстром. С человеком, для которого жизнь другого — ничто.

И он владеет мной.

Тошнота подкатила к горлу. Я сглотнула, продолжила резать.

— Ты слишком много думаешь, — тихо сказала Марьям.

Я вздрогнула, обернулась. Она стояла рядом, смотрела на меня спокойно.

— Что?

— Ты думаешь. Много. Я вижу. — Она взяла огурец, начала резать вместе со мной. — Первое время все так делают. Думают, как сбежать. Как выжить. Как сохранить себя.

Она нарезала огурец быстро, ловко, привычно.

— Потом перестают. Потому что думать — больно. Легче просто существовать. День за днём. Не заглядывая вперёд. Не вспоминая прошлое.

— Сколько ты здесь? — спросила я тихо.

— Одиннадцать лет. — Марьям не подняла глаз. — Меня отдали Алихану в восемнадцать. Второй женой. За союз между нашими семьями. Я не хотела. Плакала, умоляла отца. Бесполезно. Меня привезли сюда, в белом платье, с цветами. Свадьба. Первая брачная ночь.

Она замолчала. Я не решилась спросить.

— Я думала, что умру в ту ночь, — продолжила Марьям тихо. — От боли. От страха. От стыда. Но не умерла. Выжила. Потом была вторая ночь. Третья. Потом он потерял интерес. Я родила ему дочь. Он хотел сына. Разочаровался. Больше не приходил.

Огурец нарезан. Она взяла помидор.

— Зарема здесь пятнадцать лет. Луиза — три года. Мы все пришли сюда не по своей воле. Мы все думали, что умрём. Но не умерли. — Она посмотрела на меня. — Ты тоже не умрёшь, Оля. Ты привыкнешь. Смиришься. Забудешь, кем была. Станешь тенью. Как мы.

— Нет. — Слово вырвалось резко, жёстко. — Я не стану тенью.

Марьям усмехнулась грустно:

— Все так говорят. В первый день.

Она отошла к плите, проверила шурпу.

Я стояла, сжимая нож.

Нет.

Я не стану тенью. Я не забуду, кем была.

Я — Ольга Романова. Студентка медицинского. Дочь Виктора Романова, честного инженера, который никогда не брал взяток. Внучка Елены Романовой, учительницы, которая учила детей добру.

Я — человек. Не вещь. Не тень.

И я выживу. Не просто выживу — я вырвусь отсюда. Рано или поздно. Но вырвусь.

Салат готов. Марьям накрыла его плёнкой, убрала в холодильник.

— Плов через полчаса. Самса почти готова. Шурпа тоже. — Она посмотрела на часы. — Успели. Ты молодец.

Впервые за весь день — похвала. Слабая, сухая, но похвала.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— Не за что. — Марьям села на табурет, устало потерла лицо. — Иди в свою комнату. Отдохни до обеда. Потом придётся накрывать на стол, прислуживать.

— Прислуживать?

— Алихан обедает в столовой. С охраной. Ты будешь подавать блюда, разливать чай. — Она посмотрела на меня. — Не смотри ему в глаза. Не говори, если не спросят. Делай, что велят. Тихо, быстро, незаметно. Понятно?

Я кивнула.

— Иди.

Я вышла из кухни. Коридор пуст. Тишина давит на уши.

Поднялась на третий этаж. Дошла до своей комнаты — двери уже не заперты. Вошла.

Комната убрана. Постель застелена. На столе — кувшин с водой, стакан. Кто-то убирался, пока я была на кухне.

Я подошла к окну. Посмотрела на лес за решёткой.

Двадцать километров. Зима близко. Снег выпадет через пару недель, максимум.

Если я попытаюсь сбежать — замёрзну. Или собаки догонят. Или охрана застрелит.

А если даже выберусь — что дальше? Полиция? Мать слила их, они не поверят мне. Друзья? У меня одна подруга, студентка, что она сделает?

Никуда мне не сбежать.

Я опустилась на кровать. Легла. Закрыла глаза.

Усталость навалилась разом, тяжёлая, как плита. Я не спала ночь. Я работала на кухне три часа подряд. Я вымоталась.

Но сон не шёл.

Перед глазами — его лицо. Шрамы. Мёртвые глаза.

«Я могу делать с тобой всё, что захочу».

Страх пополз по коже, липкий, мерзкий.

Когда?

Когда он придёт за мной?

Сегодня? Завтра? Через неделю?

Я знала — это неизбежно. Он сказал прямо. Я его собственность. Его трофей. Рано или поздно он возьмёт то, что считает своим.

Желудок скрутило. Я сжалась калачиком, обхватив колени руками.

Я девственница.

Двадцать три года. Я ни разу не была с мужчиной.

Не потому что религиозная. Не потому что боялась. Просто не было времени. Учёба, больница, мать. Некогда было на отношения.

Я думала — когда-нибудь. С тем, кого полюблю. В подходящий момент.

Не так. Только не так.

Не с монстром. Не по принуждению. Не как вещь.

Слёзы жгли глаза. Я зажмурилась сильнее, не давая им пролиться.

Не плакать. Не сейчас.

Стук в дверь. Резкий, громкий.

Я вскочила, вытерла глаза.

— Да?

Дверь открылась. Тимур.

— Обед через десять минут. Спускайся в столовую. Марьям покажет, что делать.

— Хорошо.

Он ушёл. Дверь закрылась.

Я встала. Подошла к зеркалу. Посмотрела на себя.

Бледное лицо. Красные глаза. Сжатые губы.

Кто ты теперь, Оля?

Жертва? Рабыня? Вещь?

Нет.

Я выпрямилась. Подняла подбородок.

Я — выживший.

А выжившие не ломаются. Они адаптируются. Ждут. Учатся.

И когда придёт момент — бьют.

Я вышла из комнаты.

Столовая находилась на первом этаже, напротив кухни. Огромная — длинный стол на двадцать персон, стулья с резными спинками, ковёр, картины на стенах.

Марьям уже была там, расставляла тарелки.

— Помогай, — коротко бросила она.

Я взяла тарелки, начала расставлять. Потом приборы. Салфетки. Стаканы.

Марьям принесла кувшины с водой, соками. Расставила хлеб, лаваш, соусы.

— Плов и шурпу подавать будем вдвоём. Самсу ты. Чай разливать ты. — Она посмотрела на меня строго. — Не дрожи. Не смотри в глаза. Особенно Алихану. Понятно?

— Понятно.

Дверь распахнулась.

Они вошли.

Алихан — впереди. В чёрной футболке, джинсах, ботинках. Татуировки на руках чётко видны. Шрамы на лице. Он шёл уверенно, властно, как хозяин.

За ним — Шакал, в костюме, как всегда. Потом охранники — десять человек, громил в кожаных куртках. Громко, грубо, смеялись над чьей-то шуткой.

Алихан сел во главе стола. Шакал справа от него. Охранники расселись вдоль.

Никто не посмотрел на меня. Я была невидимкой. Мебелью.

— Подавайте, — сказал Алихан негромко.

Марьям кивнула мне. Мы вернулись на кухню, взяли огромные блюда с пловом. Тяжёлые, горячие. Я едва удержала.

Принесли в столовую. Поставили на стол. Мужчины накладывали себе сами, щедро, большими порциями.

Я вернулась за шурпой. Принесла. Поставила.

Потом самса. Я расставляла тарелки перед каждым. Руки дрожали. Я заставила их успокоиться.

Проходя мимо Алихана, я почувствовала его взгляд.

Тяжёлый. Пронзительный.

Я не подняла глаза. Поставила тарелку. Отошла.

— Чай, — бросил он.

Я взяла чайник. Обошла стол, наливая в пиалы. Мужчины говорили между собой — о делах, о ком-то, кто должен, о поставках чего-то. Я не вслушивалась.

Дошла до Алихана. Наклонилась, наливая чай в его пиалу.

Моя рука задрожала. Капля чая пролилась на стол.

Тишина.

Я замерла.

Алихан медленно повернул голову. Посмотрел на каплю. Потом на меня.

— Вытри, — сказал он тихо.

Я схватила салфетку, быстро вытерла стол.

— Прости, — прошептала я.

— Я не просил тебя говорить. — Его голос стал холоднее.

Я замолчала. Закончила разливать чай. Отошла к стене, где стояла Марьям.

Обед продолжился. Мужчины ели, говорили, смеялись.

Я стояла, неподвижно, как статуя. Ноги затекали. Спина болела. Но я не шевелилась.

Так вот как выглядит рабство.

Ты стоишь. Молчишь. Ждёшь приказа.

Ты — тень. Ничто.

Алихан доел. Отодвинул тарелку. Вытер рот салфеткой.

Посмотрел на меня.

— Подойди.

Сердце ухнуло вниз. Я подошла. Остановилась в метре.

— Ближе.

Ещё шаг.

Он смотрел на меня долго. Молча. Изучал.

Потом сказал:

— Ты хорошо готовишь. Плов неплохой. Самса тоже.

Я молчала.

— Скажи спасибо.

— Спасибо, — прошептала я.

— Громче.

— Спасибо.

— Хорошо. — Он откинулся на спинку стула. — Можешь идти.

Я развернулась, быстро вышла из столовой. В коридоре прислонилась к стене, закрыла глаза.

Дрожь прошла по телу. Мелкая, предательская.

Он играет со мной.

Как кот с мышью.

Он мог наказать за пролитый чай. Но не наказал.

Он мог накричать. Но похвалил.

Почему?

Я не знала. И это пугало больше всего.

Потому что неизвестность страшнее боли.