Глава 30

Глава 30

Оля

Белый.

Весь мир — белый. Белые домики, рассыпанные по скале. Белые лестницы, ведущие вниз, к морю. Белые церкви с синими куполами. Белый свет — яркий, средиземноморский, живой.

После московской серости — как удар. Ослепительный. Исцеляющий.

Мы сделали это. Выбрались. Из ада — в рай.

Звучит как сказка. Но сказки не пахнут кровью. А моя — пахнет.

Самолёт приземлился в Афинах утром. Оттуда — маленький перелёт до Санторини. Алихан всё организовал — как всегда. Деньги решают проблемы. Особенно такие, как наши.

Новые документы. Новые имена. Новая жизнь.

Для мира — мы мертвы. Алихан Эльдарханов погиб в перестрелке в Дагестане. Ольга Романова — пропала без вести. Так решил Руслан. Так — безопаснее.

Теперь я — Елена Константинова. Он — Александр Константинов. Муж и жена. Российские эмигранты. Обычные люди.

Обычные. Смешно. Он убил сотню человек. Я — видела, как умирает человечность. Какие, к чёрту, обычные?

Но попытаться стоит. Ради нас обоих.

Дом стоял на краю скалы.

Белый, как всё здесь. Два этажа. Терраса с видом на кальдеру — затопленный кратер вулкана, ставший бухтой. Бассейн-инфинити, сливающийся с горизонтом. Сад — оливы, бугенвиллея, лаванда.

Рай. Настоящий.

— Нравится? — Алихан стоял рядом. Смотрел на меня — не на вид.

— Это... — я не находила слов. — Это невероятно.

— Купил неделю назад. Пока ты спала.

— Купил? Весь дом?

— Весь. — Он пожал плечами. — Ты хотела Санторини. Ты его получила.

Я засмеялась. Бросилась ему на шею.

— Ты сумасшедший.

— Знаю. — Он обнял меня. Крепко. — Но это лучше, чем отель. Здесь — только мы. Никого больше.

Никого больше. Без охраны. Без слуг. Без страха.

Впервые за... сколько? Полгода? Год? Я не помню, когда чувствовала себя в безопасности.

Сейчас — чувствую.

Мы вошли внутрь. Светло, просторно, минималистично. Белые стены, деревянные балки, огромные окна. Запах моря — повсюду.

— Спальня наверху, — сказал он. — Хочешь посмотреть?

— Потом. — Я взяла его за руку. — Сначала — море.

Мы спустились по лестнице к воде.

Сто двадцать ступенек — я считала. Внизу — маленький причал. Лодка — белая, конечно. И море — такое синее, что глаза болели.

Я сбросила платье. Осталась в купальнике. Он смотрел — жадно, как всегда. Но не двигался.

— Идёшь? — спросила я.

— Потом. — Он отвёл взгляд. — Иди первая.

Я поняла. Шрамы. Следы от пуль, от ножей, от... того, что было в подвале. Он стеснялся их. Даже передо мной.

Глупый. Любимый. Сломанный.

Я видела его тело сотни раз. Каждый шрам — знаю наизусть. Люблю — вместе с ними.

— Эй. — Я подошла к нему. Взяла за лицо. Заставила смотреть. — Мне плевать на шрамы. Слышишь? Плевать.

— Оля...

— Ты — красивый. Для меня — самый красивый. Всегда.

Он смотрел на меня. В глазах — что-то хрупкое. Ранимое. То, чего я раньше не видела.

Варвар — боится. Не врагов. Не смерти. Боится, что я увижу его слабым. И разлюблю.

Дурак.

— Пойдём вместе, — сказала я. — Пожалуйста.

Он помедлил. Потом — кивнул. Снял рубашку. Джинсы.

Шрамы. Много. Старые — белые, зажившие. Новые — розовые, свежие. Три пулевых ранения от того дня в Москве. Следы от ремней на запястьях. Ожоги.

И другие. Те, которые нельзя увидеть. Которые — внутри.

Я взяла его за руку. Повела к воде.

— Холодная? — спросил он.

— Не знаю. Проверим вместе.

Мы вошли. Вода — тёплая, ласковая, солёная. Обняла нас — как старый друг.

Он нырнул. Вынырнул. В глазах — что-то изменилось. Блеск. Жизнь.

— Охуенно, — сказал он.

Я засмеялась:

— Романтик.

— Какой есть.

Он подплыл ко мне. Обнял. Мы покачивались на волнах — вместе. Два обломка, нашедших друг друга в шторме.

— Спасибо, — сказал он тихо.

— За что?

— За всё. За то, что осталась. За то, что любишь. За то, что здесь.

— Глупый. — Я поцеловала его. — Куда бы я делась?

— Куда угодно. После того, что видела. После того, что я...

— Тихо. — Я прижала палец к его губам. — Не сейчас. Сейчас — только море. Только солнце. Только мы.

Он кивнул. Замолчал.

Мы оба — раненые. Оба — с кошмарами и флешбэками. Оба — сломанные.

Но вместе — целые. Как-то так получается.

Вечером мы сидели на террасе.

Вино — местное, белое, с нотками вулканической почвы. Закат — золотой, розовый, бесконечный. Солнце падало в море — медленно, торжественно.

— Красиво, — сказала я.

— Да.

— Ты смотришь на меня, а не на закат.

— Ты — красивее.

Я улыбнулась. Он — почти улыбнулся. Для него — прогресс.

— Что будем делать завтра? — спросила я.

— Не знаю. Что хочешь?

— Ничего. — Я откинулась в кресле. — Абсолютно ничего. Просто... быть.

— Просто быть?

— Да. Без планов. Без страха. Без беготни. Просто — жить.

Он смотрел на меня странно. Как будто я сказала что-то невозможное.

— Я не умею, — признался он наконец.

— Чего?

— Просто жить. Всегда — цель. План. Враг. Без этого... не знаю, что делать.

Вот она — правда. Он не знает, кто он без войны. Без крови. Без Варвара.

Двадцать лет — убивал. А теперь — должен научиться жить.

Мы оба должны.

— Научимся вместе, — сказала я. — Шаг за шагом.

— А если не получится?

— Получится. — Я взяла его руку. — Потому что мы — вместе. А вместе — можем всё.

Он сжал мои пальцы. Крепко. До боли.

— Я не заслуживаю тебя, — сказал он. — Никогда не заслуживал.

— Ерунда.

— Правда. Я — монстр. Убийца. То, что сделал... те люди... — он замолчал. — Ты должна была сбежать. Давно. Вместо этого — здесь.

— Потому что люблю.

— Почему? — Он смотрел на меня. Честно. Отчаянно. — Почему ты любишь меня? После всего?

Я задумалась. Как объяснить? Как найти слова для того, что не поддаётся логике?

— Потому что ты — настоящий, — сказала я наконец. — Жестокий — да. Страшный — да. Но настоящий. Без масок. Без лжи. Ты — это ты. Всегда.

— И этого достаточно?

— Для меня — да. — Я посмотрела ему в глаза. — Ты приехал за мной. В ловушку. Знал, что умрёшь — и всё равно приехал. Ты терпел то, что терпел — молча. Ради меня. Ты вытащил нас из леса — полумёртвый. Ради меня.

— Это...

— Это — любовь. Настоящая. Та, которая не спрашивает причин. Просто — есть.

Он молчал. Смотрел на меня. В глазах — влага. Слёзы?

Варвар плачет. Снова. Передо мной — можно.

— Я люблю тебя, — сказал он. Голос сорвался. — Больше жизни. Больше всего. Ты — единственное хорошее, что случилось со мной за сорок лет.

— И ты — со мной. — Я встала. Села к нему на колени. Обняла. — Мы нашли друг друга в аду. И вытащили друг друга оттуда.

— Ещё не вытащили, — прошептал он. — Кошмары... они всё ещё...

— Знаю. — Я погладила его по волосам. — У меня тоже. Каждую ночь.

— Правда?

— Правда. Подвал. Касумов. Ты — на полу. Я — смотрю. Не могу отвернуться.

Он вздрогнул.

— Прости. За то, что ты видела.

— Не за что прощать. — Я поцеловала его в лоб. — Ты не виноват. Они — виноваты. Но они — мертвы. А мы — живы.

Живы. Вот что главное. Мы — живы. Вместе. Здесь.

Остальное — лечится. Со временем.

Ночью он проснулся с криком.

Я знала, что это случится. Случалось каждую ночь — в Москве, в самолёте, здесь. Кошмары не отступали.

Он сидел на кровати. Дышал тяжело. Весь в поту. Глаза — дикие, потерянные.

— Эй. — Я коснулась его плеча. — Я здесь. Ты в безопасности.

Он повернулся. Смотрел — не узнавая. Потом — узнал. Обмяк.

— Оля...

— Да. Я здесь.

— Приснилось... — он замолчал. Не смог.

— Знаю. — Я обняла его. Прижала к себе. — Тот же сон?

— Да.

— Расскажи.

— Не хочу.

— Нужно. Врач говорил — нужно проговаривать.

Он молчал. Долго. Потом — начал. Тихо. Сбивчиво.

— Подвал. Я снова там. Связан. Не могу двигаться. Касумов — надо мной. Улыбается. И ты — напротив. Смотришь. Плачешь.

— Это прошлое.

— Знаю. Но оно — не уходит.

— Уйдёт. — Я гладила его по спине. Медленно. Успокаивающе. — Со временем — уйдёт.

— А если нет?

— Тогда будем жить с этим. Вместе.

Он посмотрел на меня. В глазах — благодарность. И любовь. И что-то ещё — надежда?

— Ты — моя терапия, — сказал он. — Лучше любого врача.

— Я — твоя жена. — Я улыбнулась. — Это важнее.

— Жена... — он помолчал. — Мы ведь не расписаны.

— Формально — нет.

— Хочешь?

Я замерла.

— Что?

— Хочешь — расписаться? По-настоящему. Здесь. На Санторини.

Он предлагает? Свадьба? Сейчас?

— Это... — я не знала, что сказать. — Это внезапно.

— Я не умею по-другому. — Он взял мою руку. — Ты — моя. Я — твой. Хочу, чтобы это было официально. По закону.

— По какому закону? У нас — фальшивые документы.

— По нашему закону. — Он поцеловал мои пальцы. — Ты и я. До конца.

Слёзы. Горячие. Счастливые.

— Да, — сказала я. — Да. Хочу.

Он улыбнулся. По-настоящему. Впервые за... я не помню, когда видела его улыбку.

— Завтра проведём никах. Здесь, на террасе. Над морем.

— Никах? — Я не сразу поняла.

— Мусульманский брак. — Он погладил мою руку. — Я — чеченец. Мусульманин. Пусть плохой, но... это важно. Для меня.

— А имам?

— Найдём. На острове есть мечеть. Маленькая, для туристов. Договорюсь.

Я засмеялась:

— Романтик.

— Какой есть.

Он обнял меня. Крепко. Мы лежали в темноте — вместе. Двое сломанных людей, нашедших целое.

Никах. На Санторини. С убийцей и бывшей заложницей.

Звучит безумно. Но мы и есть — безумные. Оба.

И это — нормально. Для нас.

Утром я проснулась от запаха кофе.

Он стоял на террасе. С чашкой. Смотрел на море. Спокойный. Почти счастливый.

— Доброе утро, — сказала я.

— Доброе. — Он обернулся. — Кофе?

— Обязательно.

Я вышла на террасу. Солнце уже высоко. Море — синее-синее. Чайки кричат где-то внизу.

— Нашёл имама? — спросила я.

— Нашёл. Приедет завтра в полдень. Проведём никах на террасе. Над морем.

— А свидетели?

— Руслан прилетит утром. И его жена. Этого достаточно.

Я улыбнулась:

— Ты не теряешь времени.

— Не хочу терять. — Он посмотрел на меня серьёзно. — Двадцать лет терял. Хватит.

Двадцать лет — война. Кровь. Смерть. А теперь — я. Море. Жизнь.

Он меняется. Медленно. Но меняется.

И я меняюсь вместе с ним.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— И я тебя.

Простые слова. Но в них — всё. Вся наша история. Весь наш ад. И весь наш рай.

Мы выжили. Мы вместе. Мы — счастливы.

Насколько могут быть счастливы двое сломанных людей.

А это — немало.

Это — всё.