Глава 33

Глава 33

Оля

Я не помнила его лица.

Восемнадцать лет — слишком долго. Детские воспоминания — размытые, нечёткие. Большие руки, которые подбрасывали меня к потолку. Колючая щека, которая щекотала, когда он целовал на ночь. Голос — низкий, тёплый — напевал что-то, пока я засыпала.

Всё. Больше ничего.

Каково это — встретить отца, которого не помнишь? Которого считала мёртвым двадцать лет? Которого оплакивала — не зная, что он жив?

Страшно. Вот каково.

Страшнее, чем подвал Касумова. Страшнее, чем лес. Страшнее всего.

Машина остановилась у ворот колонии.

Серое здание. Колючая проволока. Вышки по периметру. Россия во всей красе — угрюмая, бездушная, безжалостная.

— Ты уверена? — Алихан сжал мою руку.

— Нет.

— Можем уехать. Прямо сейчас.

— Нет. — Я посмотрела на него. — Я должна.

Он кивнул. Понял.

— Я буду здесь. Ждать.

— Знаю.

Поцеловала его. Коротко. Вышла из машины.

Холодный ветер ударил в лицо. Ноябрь. Ленинградская область. Минус пять, но ощущается как минус двадцать. Пронизывает до костей.

Он провёл здесь восемнадцать лет. В этом холоде. В этой серости. Ради чего?

Ради меня?

Я пошла к КПП. Ноги не слушались. Каждый шаг — как по битому стеклу.

Документы проверили быстро. Адвокат Дементьев постарался — всё согласовано, пропуск готов.

— Романова? — Охранник смотрел равнодушно. — К Романову Сергею?

— Да.

— Комната свиданий номер три. Прямо по коридору.

Коридор был длинным. Бесконечным. Серые стены, тусклый свет, запах хлорки и безнадёги. Здесь умирали мечты. Здесь время останавливалось.

Восемнадцать лет. Шесть тысяч пятьсот семьдесят дней. Сто пятьдесят семь тысяч часов.

Он ждал. Всё это время — ждал.

А я даже не знала, что он жив.

Дверь. Номер три.

Остановилась. Не могла войти. Руки дрожали.

Что я ему скажу? "Привет, папа, я твоя дочь, которую ты не видел два десятилетия"?

Как он будет выглядеть? Старый? Сломанный? Озлобленный?

Узнает ли он меня?

Узнаю ли я его?

Глубокий вдох. Толкнула дверь. Вошла.

Комната была маленькой.

Стол. Два стула. Решётка на окне. И он.

Сидел спиной к двери. Сгорбленный. Худой. Седые волосы, стриженные коротко. Робкие плечи — когда-то, наверное, широкие.

Он обернулся.

И я увидела глаза.

Мои глаза. Серые. Глубокие. Те же, что смотрят на меня из зеркала каждое утро.

Папа.

Слово вырвалось раньше, чем я успела подумать. Как выдох. Как молитва.

Он встал. Медленно. Словно боялся спугнуть.

— Оля?.. — Голос хриплый, сорванный. — Доченька?..

Я кивнула. Слова застряли в горле.

Он шагнул ко мне. Остановился. Смотрел — жадно, неверяще. Как на чудо.

— Ты... ты пришла...

— Пришла.

— Я искал... — голос дрогнул. — Столько лет искал...

— Знаю.

Слёзы. Его. Мои. Текли — горячие, солёные. Смывали годы. Стирали расстояние.

Он обнял меня.

Впервые за двадцать лет — отцовские руки. Сильные, несмотря на возраст. Тёплые, несмотря на тюремный холод.

Я плакала. Он плакал. Мы стояли посреди серой комнаты и держались друг за друга — как утопающие за соломинку.

— Доченька... — шептал он. — Моя доченька... живая... нашлась...

— Папа... — Слово, которое я не произносила двадцать лет. Чужое на языке. И одновременно — самое родное.

Вот она — семья. Настоящая. Та, которую у меня отняли.

И которую я нашла снова.

Мы сели за стол. Напротив друг друга. Смотрели — не могли насмотреться.

Он постарел. Сильно. Морщины, седина, усталость в глазах. Пятьдесят четыре года — но выглядел на все семьдесят. Тюрьма не щадит.

Но взгляд — живой. Тёплый. Любящий.

— Ты такая красивая, — сказал он. — Вылитая бабушка. Моя мама. Она умерла, когда тебе было два... ты не помнишь...

— Не помню.

— Она тебя обожала. Называла «солнышком». — Он улыбнулся. — Говорила, что ты вырастешь красавицей. Была права.

Я сглотнула комок в горле.

— Папа... почему?..

— Что — почему?

— Почему ты здесь? Что случилось?

Его лицо потемнело. Улыбка исчезла.

— Твоя мать не рассказывала?

— Мама... — я запнулась. — Мама много чего не рассказывала. Мама врала.

Он кивнул. Медленно. Горько.

— Знаю.

Пауза. Тяжёлая.

— Расскажи, — попросила я. — Всё. Я хочу знать правду.

Он посмотрел на меня. Долго. Словно решал — стоит ли.

— Правда... тяжёлая, доченька.

— Я переживу.

— Уверена?

— Уверена.

Он вздохнул. Начал.

— Твоя мать... Таня... она была красивой. Очень. Я влюбился с первого взгляда. Мне было двадцать, ей — восемнадцать. Поженились через полгода. Ты родилась через год.

Голос мягкий. Воспоминания — светлые. Пока.

— Первые годы — счастливые. Я работал на заводе. Она — дома, с тобой. Денег мало, но хватало. Мы были семьёй.

Пауза.

— А потом она познакомилась с... людьми. Плохими людьми. Начала употреблять.

— Наркотики?

— Да. Сначала — лёгкое. Потом — тяжелее. Героин.

Он сжал кулаки на столе. Костяшки побелели.

— Я пытался её спасти. Клиники, врачи, разговоры. Бесполезно. Она уходила — возвращалась — снова уходила. Продавала вещи. Воровала деньги. Исчезала на неделю, потом появлялась — избитая, грязная...

Голос сорвался.

— Тебе было три. Может, четыре. Ты не понимала, что происходит. Плакала, когда мама кричала. Пряталась, когда она била посуду.

Воспоминание. Размытое. Тёмное.

Крик. Звон разбитого стекла. Я под кроватью — маленькая, испуганная. Зову маму. Мама не приходит.

— Однажды пришёл дилер, — продолжал отец. — Тот, кто продавал ей наркоту. Она задолжала. Много. Триста тысяч.

— Откуда такие деньги?

— В долг брала. Под проценты. Обещала отдать. Не отдала.

Он посмотрел мне в глаза.

— Он пришёл за долгом. Ты была дома. Таня — в отключке. А эта мразь... — голос стал жёстким. — Эта мразь сказала, что заберёт тебя. Вместо денег.

Сердце остановилось.

— Меня?

— Тебя. Трёхлетнюю. В счёт долга.

Мать задолжала. Дилер пришёл забрать меня. Отец...

— Я убил его, — сказал отец просто. — Голыми руками. Бил, пока не перестал шевелиться.

Тишина. Оглушающая.

— Он умер через три дня. В больнице. А меня — закрыли.

— На восемнадцать лет?

— На пятнадцать. Плюс три — за драку на зоне. — Он усмехнулся горько. — Не умею молчать, когда обижают.

Он убил человека. Ради меня. Защищая меня.

И сел на восемнадцать лет.

А мать... мать потом всё равно продала меня. Другим людям. За другие долги.

Он сидел в тюрьме — а я повторяла его судьбу. Только он защитил. А она — предала.

Слёзы. Снова. Горячие, злые.

— Почему ты не написал? Не позвонил? Я думала — ты бросил нас!

— Писал. — Голос тихий. — Каждую неделю. Таня не передавала. Звонил — она не брала трубку. Потом сменила номер. Переехала. Я потерял вас.

— Ты искал?

— Всё время. Через знакомых, через адвокатов. Но Таня пряталась. Меняла адреса. Не хотела, чтобы я нашёл.

— Почему?!

— Потому что боялась. — Он смотрел на меня с болью. — Боялась, что я заберу тебя. Что суд отдаст тебя мне, когда выйду. Она была матерью-одиночкой — но плохой матерью. Если бы узнали правду...

— Она продала меня, — выдохнула я. — Когда мне было девятнадцать. За долги. Как тот дилер хотел.

Отец побледнел.

— Что?..

— Она подсела на героин снова. Или не слезала — не знаю. Набрала долгов. И продала меня. Людям, которые торгуют... — я запнулась. — Торгуют людьми.

Тишина. Страшная.

— Доченька... — он протянул руку. Коснулся моего лица. — Что они с тобой делали?

— Не важно.

— Важно! — Голос громче. — Скажи мне!

— Я выжила. — Посмотрела ему в глаза. — Это главное. Выжила. И нашла человека, который меня любит.

— Кто он?

— Мой муж.

Отец замер.

— Муж?

— Да. Мы поженились неделю назад. Он ждёт снаружи.

— Он... хороший человек?

Хороший? Алихан? Убийца. Криминальный авторитет. Человек, который сломал сотни жизней.

И который спас мою. Любит меня. Готов умереть ради меня.

— Да, — сказала я. — Хороший. По-своему.

Отец смотрел на меня. Пытался понять. Не мог.

— Я хочу познакомиться.

— Познакомишься. Позже. Сначала — ты расскажи. Как жил эти годы.

Он рассказывал долго.

Тюрьма. Работа. Драки. Карцер. Болезни. Надежда — угасающая с каждым годом.

— Я думал о тебе каждый день, — говорил он. — Каждую ночь. Представлял, как ты растёшь. Какая становишься. Мечтал — выйду, найду тебя, обниму.

— И нашёл.

— Нашёл. — Слёзы в глазах. — Чудо. Настоящее чудо.

Я взяла его руку. Сжала.

— Ты выходишь через три недели?

— Через неделю. Досрочно. За хорошее поведение.

— И куда пойдёшь?

— Не знаю. — Он пожал плечами. — В приют какой-нибудь. Для бывших...

— Нет.

Он посмотрел удивлённо.

— Поедешь с нами, — сказала я. — Мы живём в Греции. На острове. Тепло, красиво, спокойно.

— Доченька, я не могу...

— Можешь. — Голос твёрдый. — Ты отдал восемнадцать лет. Ради меня. Теперь — моя очередь.

— Но твой муж...

— Согласится.

— Ты уверена?

Уверена ли? Алихан — непредсказуемый. Опасный. Но он любит меня. И сделает всё, что я попрошу.

— Уверена.

Отец смотрел на меня. В глазах — надежда. Робкая. Хрупкая.

— Я не хочу быть обузой...

— Ты — мой отец. Единственная семья. — Я сжала его руку крепче. — Мы потеряли двадцать лет. Не потеряем больше.

Он заплакал. Беззвучно. Слёзы текли по морщинистым щекам.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, доченька.

— Не за что.

Я обняла его. Снова. Крепко.

Семья. Вот что это. Не кровь — а любовь. Не обязанность — а выбор.

Он выбрал меня. Двадцать лет назад — выбрал защитить. Заплатил свободой.

Теперь я выбираю его.

Время закончилось слишком быстро.

Охранник постучал в дверь:

— Свидание окончено.

Мы встали. Смотрели друг на друга.

— Через неделю, — сказала я. — Я приеду. Заберу тебя.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он обнял меня. В последний раз. На эту неделю.

— Я люблю тебя, доченька. Всегда любил. Даже когда думал, что потерял навсегда.

— И я тебя, папа.

Папа. Слово, которое я заново учусь произносить.

Папа. Человек, который ждал меня восемнадцать лет.

Папа. Семья, которую я обрела.

Я вышла из комнаты. Из коридора. Из здания.

Алихан стоял у машины. Ждал. Увидел меня — шагнул навстречу.

— Как?

— Хорошо, — сказала я. — Он... он настоящий. Мой папа.

Алихан обнял меня. Крепко. Молча.

— Алихан.

— Да?

— Он поедет с нами. В Грецию.

Пауза. Короткая.

— Хорошо.

— Ты не против?

— Он — твой отец. — Алихан посмотрел мне в глаза. — Ты счастлива — я счастлив.

Слёзы. Снова. От счастья.

— Я люблю тебя.

— И я тебя.

Мы сели в машину. Поехали.

За окном — серая Россия. Впереди — тёплая Греция. И новая жизнь.

С мужем. С отцом. С семьёй.

Наконец-то — с семьёй.