Глава 10

Глава 10

— Магомед и Адам пойдут с тобой. Будут рядом постоянно. Даже в аудитории.

Алихан стоял в дверях моей комнаты — теперь уже не той маленькой тюрьмы, куда меня заперли в первый день, а нормальной спальни с большими окнами и мягкой кроватью. Он дал мне эту комнату две недели назад, после того как Зарема попыталась убить меня кипятком. После того как он избил её на глазах у всей семьи. После того как я поняла — он одержим мной настолько, что готов разрушить традиции ради меня.

Я сидела на краю кровати, сжимая в руках студенческий билет. Алихан разрешил мне вернуться в университет. Разрешил. Как будто я была его собственностью, которой он милостиво даровал немного свободы. И самое страшное — я была его собственностью. Он забрал меня в уплату долга матери, сломал, заставил сдаться, взял моё тело и душу, и теперь я существовала только потому, что он позволял мне дышать.

— Они будут везде, — повторил Алихан, глядя на меня. — По пятам. В коридорах. В аудиториях. Везде.

— Хорошо.

Что ещё я могла сказать? Спорить бесполезно. Он не спрашивал разрешения. Он ставил меня перед фактом.

Он подошёл ближе, присел на корточки передо мной. Взял моё лицо в ладони, заставил посмотреть на него. Глаза тёмные, непроницаемые, но в них мелькало что-то... забота?

— Ты моя. И я не позволю никому забрать тебя. Понимаешь?

Я кивнула. Горло сжалось. Ещё месяц назад я молилась о том, чтобы кто-нибудь спас меня от этого чудовища. Теперь я молилась, чтобы никто не забрал меня у него. Потому что где-то между голодом, унижением, близостью и болью я совершила непростительное — влюбилась в своего тюремщика. Когда? Я и сама не знала...Где-то между вчера и завтра.

Алихан поцеловал меня в лоб. Нежно, почти по-отцовски. Потом поднялся, вышел. Дверь закрылась.

Я осталась сидеть, глядя на студенческий билет в руках. На фотографию девушки, которая улыбалась в камеру два года назад. Та девушка мертва. Её убили в первую же ночь в этом особняке. Та, что сидела сейчас на кровати, была кем-то другим. Кем-то сломанным и склеенным заново, но уже неправильно. Осколки не встали на свои места.

Чёрный джип ехал по Москве медленно, плавно. Магомед за рулём, Адам на пассажирском сиденье. Я сзади. Оба в костюмах, оба с пистолетами под пиджаками — я видела очертания кобуры, когда Магомед поворачивался. Они пойдут со мной внутрь. Будут сидеть в аудитории. По пятам весь день.

Люди шли по улицам. Обычные люди. Спешили на работу, разговаривали по телефонам, смеялись. Они не знали, что в нескольких километрах от них есть особняк, где живёт чеченский криминальный авторитет с тремя жёнами и русской наложницей. Что там избивают до крови, пытают, убивают. Что там кто-то прямо сейчас молится пять раз в день, а вечером режет горло человеку, который задолжал деньги.

Два мира. И я застряла между ними.

Страшно. До дрожи в коленях страшно. Не потому что боюсь врагов Алихана. А потому что боюсь увидеть нормальную жизнь. Ту, которую у меня забрали. Боюсь осознать, как сильно я изменилась. Что теперь я не впишусь туда. Что я — чужая.

Университет показался впереди. Серое здание, знакомое до боли. Я училась здесь четыре года. Ходила на пары, писала конспекты, смеялась с однокурсниками в столовой. Мечтала стать хорошим врачом. Спасать жизни. Теперь я сплю с человеком, который отнимает жизни.

Джип остановился у входа. Магомед и Адам вышли первыми. Осмотрелись. Адам открыл мне дверь, протянул руку. Я взялась, вылезла. Ноги ватные, голова кружится.

— Идём, — сказал Магомед тихо. Шёл впереди, Адам сзади. Я между ними. Как заключённая между конвоирами.

Студенты у входа курили, болтали, смеялись. Увидели нас — притихли. Смотрели. На меня. На двух громил в костюмах. Шептались. Я прошла мимо, не глядя ни на кого. Невидимка. Призрак.

Вошли в здание. Знакомый запах — хлорка, старые учебники, кофе из автомата. Мурашки пробежали по рукам. Память. Тело помнило это место лучше, чем разум. Коридор второго этажа. Аудитория 204. Я остановилась у двери, посмотрела через стекло внутрь. Лекция уже началась. Профессор Соколов у доски, рисует схему кровообращения. Студенты конспектируют.

Месяц назад я сидела там. Записывала всё, что говорил профессор. Мечтала о пятёрке на экзамене. Беспокоилась о том, что мать опять колется. Думала, что это самые большие проблемы в моей жизни. Дура. Наивная, глупая дура.

Я толкнула дверь. Она скрипнула. Все обернулись. Профессор Соколов замер с мелом в руке.

— Ольга Романова? — Он прищурился, словно не верил глазам. — Вы живы?

— Живая, — сказала я. Голос хриплый, чужой. — Извините за опоздание.

— Где вы были целый месяц? Мы звонили, мать не отвечала...

— Мать умерла. — Слова вылетели сами. Холодные, пустые. — Я была в больнице. Сама заболела.

Ложь слетела с языка легко, как правда. Алихан научил меня врать. Научил смотреть в глаза и говорить то, что хотят услышать. Не моргать. Не дрожать. Держать лицо.

Аудитория ахнула. Профессор открыл рот, закрыл. Не знал что сказать. Кивнул наконец:

— Примите мои соболезнования. Проходите. Садитесь.

Я прошла к свободному месту в третьем ряду. Чувствовала на себе взгляды. Шёпот за спиной. Магомед и Адам встали у задней стены. Скрестили руки на груди. Смотрели. Все студенты оборачивались, пялились на них. Кто эти люди? Почему они здесь?

Я села, достала тетрадь, ручку. Руки дрожали. Я сжала их под столом, чтобы никто не видел.

— Оля. — Девушка слева наклонилась ко мне. Даша, учимся на одном курсе. — Господи, где ты была? Мы думали, тебя убили!

— Мать умерла, — повторила я монотонно. — Потом я заболела. Воспаление лёгких. Долго лежала.

— Серьёзно? — Глаза её округлились. — Но ты так похудела... и синяки под глазами... и эти люди... они кто?

Я посмотрела на неё. Даша. Хорошая девочка. Из нормальной семьи. Отец бизнесмен, мать учительница. Живёт в двухкомнатной квартире в центре. Мечтает о резидентуре в хорошей клинике. Она никогда не поймёт, что со мной произошло. Никогда. Даже если я расскажу — она не поверит. Скажет, что я сошла с ума. Или вызовет полицию. И полиция придёт. И найдёт мой труп через неделю в каком-нибудь лесу. Потому что Алихан не позволит мне уйти. Никогда.

— Дальние родственники, — соврала я. — Присматривают за мной после смерти матери.

— А-а-а... — Даша кивнула, но смотрела недоверчиво. — Ясно.

Отвернулась. Я уставилась в тетрадь. Профессор Соколов говорил что-то о сердечной недостаточности, о систолах и диастолах, о клапанах и артериях. Я слушала, но слова не складывались в смысл. Мозг отказывался работать.

Я сижу в аудитории. Слушаю лекцию. Как обычно. Как будто ничего не произошло. Как будто месяц назад меня не забрали в особняк к убийце. Как будто я не лежала в его постели, не стонала под ним, не молила остановиться и не останавливаться одновременно. Две жизни. Два человека в одном теле. И я не знаю, кто из них настоящая.

Лекция тянулась бесконечно. Каждая минута — пытка. Я видела, как студенты оборачиваются, смотрят то на меня, то на охранников у стены. Шептались. Показывали пальцами. Магомед и Адам стояли неподвижно, как статуи. Лица каменные. Но я чувствовала их взгляды на себе. Постоянный контроль.

Я не свободна. Даже здесь. Даже в университете. Я — собственность. Вещь. Алихан позволил мне выйти из клетки, но цепь никуда не делась. Просто стала длиннее.

Наконец профессор закончил. Объявил перерыв. Студенты засуетились, заговорили, потянулись к выходу. Я осталась сидеть. Не могла встать. Ноги онемели, в горле стоял ком.

— Оль, пойдём в столовую? — Даша тронула меня за плечо. — Кофе попьём, поговорим?

Я посмотрела на неё. Даша улыбалась. Нормальная, добрая, живая улыбка. Когда я видела такую последний раз? Марьям не улыбается. Луиза улыбается холодно, расчётливо. Зарема вообще не смотрит на меня, только ненавидит взглядом. Алихан... Алихан улыбается редко. Волчьей улыбкой хищника, который поймал добычу.

— Не могу, — сказала я. — Мне... мне нужно в туалет.

Встала резко. Слишком резко. Закружилась голова. Я схватилась за стол, удержалась. Даша смотрела встревоженно.

— Ты точно в порядке?

— Да. Всё отлично. Просто голова кружится.

Вышла из аудитории быстро, почти бегом. Магомед и Адам молча пошли за мной. По пятам. Коридор полон студентов. Смех, разговоры, музыка из чьих-то наушников. Нормальная жизнь. Та, которой у меня больше нет.

Туалет в конце коридора. Я ворвалась туда, заперлась в кабинке. Магомед и Адам остались у входа — слышала их голоса, они объясняли кому-то что охраняют девушку внутри.

Я опустилась на крышку унитаза. И только тогда позволила себе дышать. Воздух вырывался рваными, болезненными вдохами. Сердце колотилось так, что казалось — сейчас разорвётся. Руки тряслись. Я обхватила себя руками, пытаясь остановить дрожь. Не получалось.

Свобода. Вот она. Я в университете. Могу кричать. Просить помощи. Вызвать полицию. Рассказать всё. Но не закричу. Не попрошу. Не вызову. Потому что знаю — он найдёт. Алихан всегда находит. Я видела, что он делает с теми, кто его предал. Он не просто убивает. Он уничтожает. Медленно, методично, жестоко. И я не хочу умирать. Или... я просто не хочу от него уходить?

Слёзы хлынули сами. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Плакала тихо, судорожно, захлёбываясь. Плакала от облегчения — что вырвалась из особняка хотя бы на несколько часов. Плакала от отчаяния — что всё равно вернусь туда. Плакала от ненависти к себе — что люблю его.

Как можно любить того, кто забрал всё? Как можно хотеть руки, которые могут убить? Как можно тянуться к человеку, который держит тебя в клетке? Но я люблю. Ненавижу себя за это, но люблю. И это хуже любого плена.

Дверь туалета скрипнула. Я замерла, затаила дыхание. Чьи-то шаги. Остановились у раковины. Звук текущей воды.

— Ты видела Романову? — Голос незнакомый. — Она выглядит как труп.

— Ага. — Второй голос. — Говорит, мать умерла, сама болела. Фигня какая-то. У неё пятна на запястьях. Видела?

— Видела. Как от... не знаю. Верёвок что ли?

— Или её кто-то держал. Насильно.

— А эти двое? Охрана? У студентки охрана?

— Может, батя у неё бандит. Или она с бандитом связалась.

Смех. Злой, издевательский.

— Жалко её. Была умной. Теперь вон... зомби какое-то.

Они ушли. Дверь хлопнула. Я сидела, вжавшись в стену кабинки. Руки сжаты в кулаки. Ногти впились в ладони до крови. В груди всё горело — стыд, унижение, ярость.

Они правы. Я — зомби. Мёртвая снаружи. Мёртвая внутри. Только сердце ещё бьётся. По привычке.

Телефон завибрировал в кармане. Я достала. Сообщение от Алихана:

"Как ты?"

Два слова. Всего два слова. Но от них стало теплее. Как будто он протянул руку через весь город и коснулся моего лица. Я ответила:

"Нормально."

Через секунду пришёл ответ:

"Врёшь. Плачешь?"

Чёрт. Откуда он знает?

"Нет."

"Оля. Не ври мне."

Я посмотрела на экран. Пальцы зависли над клавиатурой. Хотела написать — да, плачу. Хотела написать — заберите меня отсюда. Хотела написать — я не могу жить в двух мирах одновременно. Написала:

"Немного. Пройдёт."

Ответ пришёл мгновенно:

"Умница. Магомед сказал что справляешься."

Магомед доложил. Конечно доложил. Они следят за каждым моим вздохом.

Я не ответила. Положила телефон в карман. Встала, вышла из кабинки. Подошла к раковине, посмотрела в зеркало. Отражение смотрело в ответ: бледное лицо, тёмные круги под глазами, запавшие щёки. Я действительно похожа на труп. На призрака.

Умылась холодной водой. Расправила плечи. Вдох. Выдох. Ещё раз.

Ты можешь. Ещё две пары. Потом домой. К нему. К нему. Когда особняк стал домом?

Вышла из туалета. Магомед и Адам ждали у двери. Кивнули. Пошли за мной. Я вернулась в аудиторию. Оставшиеся пары прошли как в тумане. Я сидела, смотрела на доску, кивала, делала вид что записываю. Но внутри был вакуум. Пустота. Я думала об Алихане. О том, как он встретит меня вечером. Спросит, как прошёл день. Будет ли доволен, что я справилась. Обнимет ли. Поцелует ли. Возьмёт ли в постель.

Я жду этого. Боюсь и жду. Потому что только там, в его объятиях, я чувствую себя живой. Только когда он касается меня, я перестаю быть призраком. Это больно. Это неправильно. Но это правда.

Вечером, когда я вернулась в особняк, Алихан ждал меня в холле. Стоял у камина, смотрел на огонь. Обернулся, когда услышал шаги. Глаза тёмные, непроницаемые. Но в них было что-то... тревога?

— Как прошёл день? — спросил он тихо.

Я подошла. Встала перед ним. Посмотрела в глаза.

— Тяжело. Но я справилась.

Он кивнул. Протянул руку, коснулся моей щеки. Провёл большим пальцем по скуле, вытирая остатки слёз, которые я не заметила.

— Плакала.

— Немного.

— Почему?

Я задумалась. Как объяснить? Что я увидела мир, который потеряла? Что поняла — назад дороги нет? Что осознала — я люблю его, и это разрушает меня?

— Потому что я изменилась, — сказала я просто. — И не могу вернуться к той, кем была.

Алихан смотрел долго, молча. Потом притянул меня к себе. Обнял. Крепко, почти до боли. Я прижалась к его груди, слушала стук его сердца. Ровный, сильный, уверенный.

— Хорошо, — прошептал он в мои волосы. — Та девчонка мне не нужна. Мне нужна ты. Такая, как сейчас.

И я заплакала. Тихо, беззвучно. Слёзы текли по щекам, впитывались в его рубашку. Он не спросил почему. Просто держал. Гладил по спине. Целовал в макушку.

Когда тюремщик становится единственным, кто понимает, что с тобой происходит — это не любовь. Это капитуляция. Окончательная, безоговорочная капитуляция. И я сдалась. Подняла белый флаг. Потому что война против самой себя — это война, которую невозможно выиграть.