Глава 13

Я молчала. Сообразив, что трушу, вскинула голову и изящно, как учила матушка, подала руку. Афанасий Всеславович принял её, положил себе на локоть и увлёк меня к лестнице. Так, чинно и степенно, мы спустились в гостиную. Там он усадил меня на софу, уселся напротив сам и наконец заговорил:

— Вы освободили дом Смородиновых. Вы заслуживаете награды., — голос звучал совсем иначе, более механически и безэмоционально. Настоящий Афанасий Всеславович никогда бы так не построил фразы, но это был и не он. И даже не морок с его обликом. — Вы можете выбрать одну вещь.

С этой процедурой я уже была знакома. После освобождения дома мороки пропадали, но кто-то из них или какой-то усреднённый образ предлагал награду. И лучше было не отказываться. Иначе возникнет долг, а долги порождениям магии — это всегда опасно, хотя бы потому, что запросто могут нарасти дополнительные обязательства. Поэтому я кивнула, принимая предложение, и постаралась вспомнить, что в доме находила ценного. Деньги видела, но с учётом инфляции после появления Пепельных земель сумма не впечатляла. Какие-то украшения ещё находила. Но фамильные брать нельзя, если жив хоть один представитель рода. Мелькнула мысль, что можно было бы прихватить сгоревшее завещание — если, конечно, такое возможно, — и предъявить его потомкам. Однако, во-первых, я не шантажистка, во-вторых, не уверена, что мне его отдадут. Всё-таки передо мной не просто морок, а образ, аватар магии фамильного гнезда Смородиновых. По идее, он должен защищать своих хозяев. Доказательств этой мысли не было, но я предпочитала такие опасные идеи не проверять.

— Моей семье угрожает война с более сильным родом, — поделилась я. — Можно или драться, или откупиться. Мне нужны или деньги, или сила.

Смородинов — или как его теперь называть? — глядел на меня столь же равнодушно, как и раньше. Я даже начала подозревать, что сказанное слишком сложно для него, и даже начала подумывать, как упростить мысль, и тут он встал и подошёл к клавесину, на котором никто так и не сыграл. Открыл его крышку, засунул внутрь руку, пошурудил там и уже через пару секунд протянул мне старинное кольцо.

Довольно крупное, но тем не менее изящное из-за миниатюрной бабочки с узкими синими камнями-крыльями, сидящей на лепестках незабудки. Я читала про такие кольца в каком-то старинном романе времён моей прабабушки. Дарили такие на помолвку как символ любви и верности.

— Оно принадлежало матери Афанасия Смородинова, — произнёс морок. — Он подарил его Лидии Макарьевне на помолвку. В день развода она впервые сняла его с пальца, но отдать бывшему мужу и сопернице не смогла, забрать же посчитала неправильным. Вот и оставила в клавесине. Сейчас о нём никто из потомков уже не помнит. Так что пусть послужит хорошему делу.

Я осторожно взяла кольцо. Золото и сапфиры. А вот этот мелкий камушек в центре цветка, возможно, бриллиант. Старинная работа. Щедрый подарок.

— Я благодарю за награду, — произнесла я, склонив голову. — Мы в расчёте.

Морок едва заметно в ответ кивнул и начал развеиваться. Я смотрела, не отрываясь, и мне показалось, что в самый последний момент он улыбнулся.

В тот же миг входная дверь с треском распахнулась. Похоже, трое суток вышло. Интересно, кто это такой громкий — Олежек или Горимысл?

Я поднялась, спрятала кольцо и вышла в холл. В проёме двери застыли оба — и братец, и рыжий коновал. Оба зыркали по сторонам с таким суровым видом, что хоть батальное полотно пиши.

— Господа, — поприветствовала их я и заодно сообщила об очищении дома: — шаг назад. Смородиновы не приглашали вас в гости, и боюсь, их особняк примет ваш визит за вторжение.

— Варя! Живая! — это, разумеется, Олег. Я подошла ближе и позволила себя обнять. Всё же брата можно понять. Это для меня время летело как паровоз по чугунке, а для него эти три дня вылились в наполненное тревогой ожидание. К тому же к месту стоянки наверняка подтягивались разнообразные монстры, от которых приходилось отбиваться, тратя магию и силы.

— И заработавшая нам недурственную сумму, — похвасталась я, обняв его в ответ и почти тут же отстранившись.

— А вы, Варвара Ярославна, — раздался рядом насмешливый голос, — женщина в лучшем смысле этого слова… и в худшем тоже. Обещанные сутки чудесным образом превратились в трое. Скажите, это женская арифметика или вы просто решили проверить, сколько вас готовы ждать?

— А вы, сударь, всегда столь нетерпеливы? — ответила я. — Говорят, терпение и стойкость для мужчины истинные добродетели. Не желаете ли испробовать их на досуге? Говорят, с практикой приходит…

Нашу перепалку услышали другие члены команды Олега, и моё появление ознаменовалось раскатистым хохотом. Я улыбнулась соратникам, стараясь удержать лицо: усталость накинулась на меня пепельным монстром. И сейчас я могла думать только об умывании и сне. Даже есть не хотелось. Но я всё равно несколько минут посияла своим довольным видом, принимая поздравления, ибо репутация есть репутация. Нет, конечно, я не какая-нибудь эмансипе, но пусть знают: свою работу я делаю и делаю хорошо.

А ведь чуть более месяца назад я радела за совсем иную репутацию…

⟰ ⟰ ⟰

Полтора месяца назад

— Бабушка, бабушка! Антошка опять дерётся! — моя пятилетняя племянница, кудрявый ангел с на редкость визгливым голосом, пронеслась по прихожей.

За ней, улюлюкая и подскакивая, нёсся её брат-близнец в милом морском, но уже перекошенном костюмчике.

Из гостиной, где матушка любила заседать с вышиванием и разговорами, раздалось требовательное:

— Антонина, разве пристало порядочной девице носиться по дому с воплями как разбойник с большой дороги? Антон, ты опять обижаешь сестру? Разве так поступают настоящие мужчины?

Я живо представила, как порядочная девица и настоящий мужчина стоят, выпятив губу и живот, и пыхтят на пару. Участвовать в воспитательном процессе я не хотела, но добраться до сегодняшней почты мне было необходимо. К счастью, её ещё не отнесли в гостиную, и мне удалось перехватить письма буквально за секунду до этого. Очень вовремя племянники прибежали с жалобами, отчего горничная замешкалась, тоже не желая прерывать уроки хорошего тона в исполнении моей матушки.

На моё имя имелось аж два письма. Одно от подруги из Училища, а второе от Вольки. Братишка! Я схватила их и метнулась в свою комнату, будто не получала от маменьки таких же нотаций, какие сейчас выслушивала Антонина.

Володимир, или Волька, как его звали в семье, был моим старшим братом и сейчас обретался в столице, пытаясь обзавестись там достойным его положением и средствами. Получалось у него пока не очень, но мы всё равно им очень гордились. Хотя бы потому, что он смог уехать из нашей глуши. Его письма матушке всегда изобиловали описаниями балов, нарядов и подробно пересказывали все последние сплетни. Благодаря этому маменька изрядно повысила свой статус среди светских дам нашей губернии.

Мне Волька писал совсем о другом. Служба ему не нравилась. Гусары всё больше мотались по кабакам и задирали любого, кто косо посмотрит. Уровень благородной магии моего брата — двенадцатый на момент отъезда и пятнадцатый сейчас — у нас считался невероятно высоким, а в Белоберёжске — невероятно низким. В столицу стекались лучшие маги страны, особенно получившие университетское образование, но туда брали только с двадцатым уровнем. Оттого продвинуться по службе Вольке и не удавалось.

Склонностями к наукам или чиновническому делу брат не страдал и пока совершенно не представлял, как ему упрочить влияние своё и семьи. Какие-то идеи у него, конечно, имелись, но меня они больше пугали, чем радовали. Хитрости и удачливости Вольке предки отсыпали не слишком щедро.

И всё же мне казалось, что рано или поздно он найдёт своё место или покровителя, который оценит его по достоинству. Мы с братом имели всего два года разницы и дружили с детства. С ним и Олежкой за компанию я не боялась ничего. Ни леса, куда мы регулярно отправлялись, ни речки, которую переплывали уже в девять лет, ни соседского сторожа, который изрядное количество раз выгонял нас из абрикосового сада, ни матушкиных нотаций, ни батюшкиного ремня.

Сейчас Олежек почти не появлялся дома — поместья по соседству, из месяца в месяц мотаясь по Пепельным землям, чтобы заработать на содержание своей большой семьи, в которой неожиданно оказался единственным взрослым мужчиной.

Я и сама с полгода как вернулась из Училища и очень скучала по обоим братьям. Со старшими сёстрами дружба у меня не сложилась. Ксения выскочила замуж шесть лет назад за поручика квартировавшего в ближайшем городе полка, а Лидия так отчаянно хотела повторить подвиг сестры, что все разговоры у неё сводились к нарядам и женихам.

В этакой компании я изрядно изголодалась по интересному общению, так что открывала письмо брата, дрожа от нетерпения.

'Любезная моя сестрица Варька!

Приветствует тебя из столицы столь же любезный твой братец, то бишь я собственной персоной!

Как твоё бесценное здоровье? Как себя чувствуют наши, опять-таки любезные родители и всё остальное семейство, кое замучаешься перечислять поимённо? Надеюсь, у вас всё превосходно и ничто не отвлекает тебя от блаженного созерцания поздневесенних прелестей нашей живописной глуши.

Что до моего собственного здоровья — жаловаться грех, а посему, с твоего позволения, я оставлю сию обязательную часть и перейду к делам куда более занимательным.

А дела у нас, друг мой Варька, того рода, что можно охарактеризовать только непристойным, но крайне точным словом, которое благородным барышням знать не положено, но ты, несомненно, знаешь.

Итак, по порядку. На днях мы сошлись в словесной баталии с одним из миньонов Зибо-Осиновых. Припоминаешь таких? У них поместье на самом краю Зарощинской губернии. Это они позапрошлой осенью новую мельницу с паровым двигателем отгрохали да разных чудо-механизмов из-за границы навезли — на зависть всему уезду.

Я сам едва их припомнил, а они, представь, вознамерились включить наш род в свой. И даже запрос в канцелярию Его Императорского Величества подали. И разрешение им непременно дадут. Что б не дать, ежели один из них сидит там председателем? Дальше — дело техники: сделают отцу предложение, от которого он, разумеется, откажется. И тогда их главный боевик вызовет на поединок меня — так ловко подставив, что отказаться не смогу, иначе об уважении в обществе придётся забыть.

А у Зибо-Осиновых в роду без малого две сотни человек, и ты сама понимаешь, сколько магии в их фамильной звезде. Мне против них — как котёнку против медведя. И дальше уж как предки смилостивятся — или в землю, или на больничную койку.

Тут ты можешь мне напомнить древнее правило: деревья не воюют с кустарниками. А мы, Ольховские, как известно, числимся именно кустарником. Однако тут есть одна хитрость: основная-то ветвь Ольховских полностью погибла при прорывах и образовании Пепельных земель. Наследство более близкие родственники поделили, а вот статус так никуда и не перешёл. Ещё бы, ведь с ним прилагаются дополнительные налоги и рекрутские повинности. Именно на это и будут напирать в запросе на присоединение. Мол, мы просто уворачиваемся от соответствующих обязательств, а на самом деле давно уже не кустарник, а дерево, а значит, Зибо-Осиновые имеют право объявить нам войну. В этом году как раз заканчивается бронь, которую дедушка получил для нашей семьи, участвовав в борьбе с прорывами.

Я мог бы долго расписывать тебе, Варька, о фамильной чести и родовой гордости, но ты и сама знаешь: реальной силы за нами нет. Отец бойцом никогда не был, Мишка с Данькой ещё молоды, Олежке надо себя беречь — иначе всё его многочисленное семейство станет нашей заботой. Так что, признаться, я бы и не прочь прибиться к роду покрепче, но Зибо-Осиновые не предложат нам хороших условий. Они уже провернули этот фокус с двумя родами, что были сильнее нашего, и скажу я тебе — тем это не понравилось. Не хочу тебя пугать, но весьма скоро все женщины тех родов оказались или в монастырях с обязательством отдавать половину магии звезде Зибо-Осиновых, или выданы замуж за тех, кто тем казался полезным — вплоть до травяных семей и даже безродных. Мужчин же отправили рекрутами в армию или Пепельные земли.

Я бы не желал для нашего семейства подобной участи и, будь уверена, приложу все усилия, чтобы её избежать. Пока я вижу только два пути. Первый — пойти под другую руку к тому, кто к нам отнесётся с уважением. Но ты сама понимаешь, что свободы ни решать свою судьбу, ни распоряжаться финансами у нас уже не будет. Второй — откупиться. Мне подсказали кому дать на лапу, чтобы заявку завернули. Но сумма, поверь, такая, что мне становится дурно.

Пишу я всё это, Варюша, вовсе не для того, чтобы тебя расстроить, хотя прекрасно понимаю, что уже это сделал, за что приношу свои нижайшие извинения. Но у тебя из нас всех голова самая светлая. Подумай и ты, как нам выкрутиться из этой омерзительной ситуации. Вдруг я что-то упускаю, и есть выход попроще?

Отцу я, само собой, отпишу отдельно. А матушке — прошу тебя, ни слова. Иначе весь дом погрузится в траур, и никто не сможет заниматься ничем, кроме как причитать о нашей горькой участи. Тебе ли не знать, как это бывает.

На сём прощаюсь. Не печалься, сестричка, и не поминай лихом.

Твой любящий брат Володимир'.

Я несколько раз перечитала письмо. В том числе и постскриптум, в котором Волька указывал нужную сумму. Да, мне тоже от неё стало дурно.