Глава 3

Сейчас Большеозёрск находился практически на границе Пепельных земель. Раньше этот город входил в Озёрную губернию. А потом в неё и ещё пять провинций пришла беда. Пятьдесят два года назад ткань мира порвалась сразу в нескольких местах, и откуда-то извне стали проникать странные твари, не похожие ни на одно местное живое существо. Сначала они шли осторожно, принюхивались, прятались, скрывались от местных, но надолго их терпения не хватало, и начиналась резня. Чудовища бросались на всё живое, без жалости уничтожая и животных, и людей, и стариков, и детей, и больных, и здоровых. Складывалось ощущение, что им претит само существование кого-либо отличного от них.

От мелких тварей отбивались успешно, но порой встречались и особи больше деревенского дома. А небольшие и средние существа частенько сбивались в стаи, против которых в одиночку было не выстоять. Но хуже всего стало то, что из прорывов вырывались не только живые существа, но и похожая на яд чуждая магия. Она впитывалась во всё — землю, камни, деревья, вещи, людей и зверей — и отравляла их. Сначала понемногу, потом всё сильнее. В какой-то момент, если не убраться подальше от заражённых мест, изменения становились необратимы. Существо этого мира умирало и превращалось в чужеродную тварь.

Где-то быстро, где-то медленнее земли около прорывов умирали и перерождалась в зону, где жить могли только такие же отравленные её энергией чудовища. Тогда, полвека назад думали, что именно это и погубит человечество, ибо закрыть прорывы не удавалось. Пепельные, как их назвали, земли всё расширялись и расширялись, порождая одну волну паники за другой. Однако три года назад дыры, из которых сочилась чуждая энергия, вдруг затянулись сами. Ядовитая магия не ушла, но перестала расширять свои владения, а потом и вовсе пошла на спад. Немного.

И вот на этой освободившейся территории и стоял Большеозёрск и ещё с десяток городов. Именно в них и находилась основная работа для меня и, увы, Горимысла. Пепельная магия оказалась безжалостна к человеческим строениям, довольно быстро разрушая их. Однако не все. Некоторые дома не просто оставались целыми, а, по сути, превращались в своеобразные артефакты. Приобретали особые свойства, которые нынешним хозяевам очень хотелось бы сохранить. Кто откажется от дома, который распознает своих? Чьи стены не может тронуть ни плесень, ни атакующее колдовство? Или где всегда комфортная температура, а пыль и грязь самостоятельно выметаются на улицу? Вариантов таких прекрасных изменений имелось множество, но как правило, дом становился неприступен для воров, паразитов и нападений. Кроме совсем уж мощных заклятий.

К бочке мёда, как водится, прилагалась ложка дёгтя. Сначала такое строение требовалось очистить. Не от грязи или тварей — от воспоминаний. В каждом подобном доме магия воспроизводила какой-то один, самый яркий — или вызвавший больше всего эмоций, или ключевой для семьи — момент. Появлялись мороки, практически не отличимые от тех, кто участвовал в произошедших когда-то давно событиях, и раз за разом проживали их. Выглядящие как настоящие люди, эти полу-призраки не реагировали ни на что, просто двигались в раз и навсегда заведённом порядке. И пока это происходило, войти и выйти могли только хозяева и обладатели дара как у меня.

Даже для Горимысла вход в пепельные особняки, как их иногда назвали, был закрыт. Он мог только открыть дверь, но не шагнуть внутрь. Однако это не мешало ему по-своему «очищать» дома. Этот рыжий мерзавец просто запускал одно единственное, хоть и весьма энергозатратное заклинание, и оно избавляло особняк от мороков, но при этом уничтожало всё полезные свойства, которые дом получил от пребывания в Пепельных землях. Всё равно, что старинную картину вместо реставрации залить растворителем! Да, грязь очистили, а толку? Картина, которая могла стоить сотни тысяч, теперь имеет цену подержанного холста!

Мой же дар позволял сохранить все приобретённые качества дома. Всего-то нужно было разгадать загадку, исправить несправедливость или раскрыть преступление, из-за которых появились мороки. И всё готово — приезжай и живи с комфортом!

Казалось бы, польза от именно от моего способа освобождения домов очевидна. Однако воспользоваться им решались не все. Боялись, что я что-то не то увижу. Дворянские рода предпочитали брать умельцев с таким даром в клан, что гарантировало их молчание. Если же человек отказывался, то помогала магическая клятва. Разболтаешь кому-нибудь — умрёшь. Но любое ограничение можно отойти, не так ли? Поэтому многие семьи не допускали в свои пепельные дома чужаков. Кто знает, что там вскроется?

Впрочем, смельчаки всё же находились. И платили за мои услуги немалые деньги. Раньше я, конечно, не стала бы так рисковать, но сейчас выбора не оставалось. Или так, или моя семья потеряет большинство своих прав, а я не смогу сама выбирать, как жить дальше. Меня такое не устраивает! А значит, мне нужны деньги. Много! И я их добуду! Чего бы Пепельным землям это ни стоило!

Настрой у меня был, заказы тоже, но нужная сумма всё равно пока казалась какой-то невероятной. И до неё было ещё пока очень далеко. Поэтому нечего медлить! Надо действовать.

Я честно ещё раз просмотрела весь круг событий, подмечая детали, кто знает, что пригодится, и наконец воззвала к пепельному дару. Когда же подняла веки, мир вокруг изменился, став таким, каким был во времена зациклившихся событий. Если я не смогу прервать их, то навеки останусь в этом круге, тело умрёт, ведь ему необходимы вода, еда и сон, а отражение души так и будет бродить меж других мороков и искать истину. Именно поэтому Олег отговаривал меня каждый раз. Наивный.

Так-с, с чего бы начать? Афанасий Всеславович вышел из своей комнаты. Меня всегда поражало, насколько живыми выглядят мороки. Не зная правду, не отличишь от живого! Сейчас надо быть осторожней. Теперь я для них не невидима. Пепельный дар встроил меня в круг, сделав частью привычного и позволив взаимодействовать, однако лучше не действовать совсем уж нагло. Мороки перенимали характер человека, и если поссоришься с ними, добиться правды будет затруднительно.

Поэтому я дождалась стука в дверь, на который все отвлеклись, и шмыгнула в комнату хозяина дома. Спальня Смородинова почти не изменилась. Более чисто, краски поярче, мебель поновее. Стены обклеены зеленоватыми обоями с растительным орнаментом. На кровати из резного дерева покрывало того же оттенка. Рядом стоял ночной столик с подсвечником и книгой. Я подошла поближе и прочитала название на обложке: «Исследование о природе, человеке, природных и иных богатствах». Серьёзная вещь. Папа читал её, когда хотел мгновенно заснуть.

В целом обстановку можно было бы назвать сдержанной: того же резного дерева комод, шкаф и зеркало в полный рост. Никаких вазочек, кружевных занавесок, прикроватных ковриков и горшков с цветами. Единственное, что радовало глаз — это печь с зеленоватыми изразцами. На плитках изображались всякие бытовые сценки, разглядывать которые хотелось бесконечно.

Но я, разумеется, сразу принялась за обыск. Может, у Смородинова была любовница? Ещё моложе жены? Или род давно в долгах? Или Афанасий Всеславович прознал про измену жены и готовил ловушку? А ещё в те времена очень любили вести дневники. Вот бы найти! Просто подарок был бы! Наверняка там столько по-настоящему интересного!

Никакого дневника я, разумеется, не нашла. Когда мне что-то доставалось легко? Да и вообще каких-либо тайников даже тишайшим даром не обнаружила. Хотя прошла внимательно всю комнату. Смородинов-старший явно доверял домочадцам и слугам: даже драгоценности — кольца, запонки, заколки для шейных платков — лежали в обычной, даже на примитивный замочек не закрытой шкатулке на туалетном столике.

Так и ушла бы ни с чем, если бы не додумалась внимательно оглядеть печь. Один из изразцов подсвечивался. В те мгновения, какие потребовались мне, чтобы пересечь комнату, я уже вообразила, как Афанасий Всеславович перед выходом сжигает что-то невероятно важное. Документы, например, какие-нибудь. Завещание! Или разоблачающие измену письма. Долговые расписки!

Если всё это превратилось в пепел, как мне узнать, что там было⁈ Поэтому, оказавшись рядом, я схватилась за изразец обеими руками. Вернее, попыталась это сделать. На плитке не оказалось никаких ручек, как в заслонке печи, или иных выступающих элементов, за которые можно было схватиться. Я едва не взвыла от нетерпения и злости. Начала тыкать в различные углы изразца, нажимать на него, простукивать. В общем, явила все те качества, которые из меня усердно выбивали в Училище: любопытство, нетерпение и стремление действовать, не подумав. А всего-то требовалось внимательно посмотреть на печь и найти ещё одну особо тщательно вытертую плитку.

Немного с ней повозившись, я сообразила нажать на головы изображённых купцов. Внутри что-то щёлкнуло, и подсвеченный моим даром изразец выдвинулся вперёд, как обычный ящик в тумбочке. И зачем тайник было размещать в таком месте? Стены печи нагреваются же! Неужели необычность места пересилило опасения потерять всё документы из-за высокой температуры?

Внутри действительно лежали письма. Я жадно схватила их и сразу почувствовала, что они прохладные. Будто не рядом с печкой лежали, а на продуваемом подоконнике. Заинтересовавшись, я даже пощупала внутреннюю часть ящика. Он тоже оказался холодноватым. Магия, что ли, какая? Артефакт или продуманная механика? Понятия не имею. Но идея хороша!

Прихватив письма, я уселась за туалетный столик. А хотелось завалиться на кровать… Сколько недель я уже не спала в нормальной постели? Эх… Впрочем, воспоминание о том, как на ней лежал труп хозяина, мгновенно охладило моё желание. Да и… неприлично это. Даже в зачарованном доме.

Дрожащими от нетерпения пальцами я открыла первое письмо.

'Дорогой Папенька!

Не осудите меня за молчание в ответ на ваши письма, включая последнее. Долго не решалась взять перо в руки, да сердце — не камень. С тех пор как схоронила матушку, пусть радушно её встретят предки, стало мне ещё больнее думать о вашем с ней разрыве. Для меня всегда оно будет предательством и изменой.

Однако вчера приснился мне престранный сон: будто мы все сидим за одним столом как прежде. Маменька Ваш любимый фарфоровый чайник разбила, а Вы не бранились, а только вздохнули и сказали: «Главное, все живы». Я проснулась и долго плакала. Горько так стало — за себя, за семью нашу, за то, что не общаемся. Ведь оно ведь и правда: главное, что и вы, и мы с Ростиком живы. Матушку уже не воротишь, я же без вас, а вы без меня живете. Кому от этого хорошо? Разве что Зинаиде Ипатьевне. Но ей менее всего хорошо хочу делать.

Я же живу тихо, в молитвах и трудах. Место получила в женской гимназии — уроки чистописания и словесности даю. Девицы хорошие, шалят, но я их люблю, и дело мне нравится. Так что всё у меня хорошо, обошлась и без Ваших денег, не переживайте.

Ростику привет можете не передавать, я сама ему отпишу.

От всей души желаю Вам оставаться здоровым и счастливым.

Т. С.

18 Хмурня 5461 года от с. м.'

Т. С.? Хм… за ужином Ростислав постоянно упоминал какую-то Томочку. Может, Т. С. — это как раз Томочка? Тамара Смородинова? Дочь Афанасия Всеславовича и сестра Ростислава. То, что Зинаида — это вторая жена Смородинова-старшего, я уже догадалась. Только думала, что он женился на ней после смерти первой супруги. А Ростислав не любит её, возможно, потому что новый брак слишком быстро после похорон случился. А дело, оказывается, ещё хуже: Афанасий Всеславович развёлся с матерью своих детей ради молоденькой девицы! Это и сейчас считается отвратительным, а в те времена и подавно. Неудивительно, что дочь предпочла уйти из дома. А Ростик оказался не таким принципиальным…

Ладно, посмотрим, что во втором письме. Тот же изящный почерк, недаром Томочку взяли чистописание преподавать! Только дата — на пару недель позже.

'Здравствуйте, Папенька.

Письмо Ваше получила. Благодарю, что написали. Я тоже думала всё это время — и решила, что довольно. Довольно боли и обиды. Вы однажды сделали свой выбор, я была, есть и буду с ним не согласна, но он уже сделан. Матушки больше нет, и у меня на свете нет больше родных, кроме Вас с Ростиком.

Хорошо. Я приеду.

8-го листопада регулярным дилижансом. Встречать меня не надо. Я вполне в состоянии добраться самостоятельно. Как и жила последние семь лет. Посмотрим друг на друга, поговорим. Если Вы не передумали, конечно. Ростиславу не говорите, что я приеду. Пусть сюрприз будет. А то ежели я передумаю вдруг, он точно дров наломает.

Зинаиде Ипатьевне кланяться пока не буду. Увижу — тогда видно будет. Не требуйте от меня лишнего в первый же день.

Остаюсь Ваша дочь,

Т. С.'