Глава 7

На миг тёмный туман, то и дело мельтешащий перед глазами, стал плотнее. Мне даже показалось, что я увидела чёрные глаза и сверкнувшую в них ярость.

Вот тут мне стало действительно страшно. Будто подошла к самому краю скалы и глянула вниз. Пришлось трижды напомнить себе, что это всё не по-настоящему. Этих людей здесь нет. Остались только воспоминания о них, мороки, даже не призраки. Но рука болела до сих пор. И это было очень по-настоящему.

Более того, ладонь начала неметь, и мне пришлось растирать её, возвращая чувствительность. Вроде помогало, но всё это время меня колотило: вот только парализованной остаться тут не хватало!

Ноющая боль в руке и занудность уже не раз слышанных разговоров привели меня к мысли, что можно прогуляться по особняку ещё раз. Вдруг в нём что-то ещё интересное происходит. Я почти радостно вышла из столовой и даже заподозрила себя в том, что на самом деле просто нашла удобный предлог, чтобы отказаться подальше от пугающего пустого стула. Подумала ещё немного и сочла, что слишком сурова к себе.

Стоило мне пройти гостиную и оказаться в холле, как рука перестала болеть, а тревога улеглась. Теперь мне казалось странным, что я так запаниковала. Может, это какое-то колдовство? А как это проверить? Не представляю. Так что лучше не буду терять времени и что-нибудь узнаю. Я свернула в тот коридорчик за лестницей и призвала тишайший дар. Проверим-ка ещё раз на тайники.

Самым внимательным образом я прошлась по малой гостиной, библиотеке и бильярдной, но ничего нового не нашла. Тут бы мне и успокоиться, но интуиция подсказывала, что нужно ещё поискать.

И тут на меня вылетела служанка. На ловца и зверь! Я поймала её за локоть, чем вызвала тихий вскрик. Что ж ты, милая, такая перепуганная? Подумаешь, появляется какая-то незнакомая девица из пустоты, так чего орать? Пепельная магия делала меня чем-то настолько привычным, что его почти не замечаешь, как, например, не замечаешь стен, мимо которых идёшь. Если, конечно, ничего не делать и молчать. Ежели я встану посредине комнаты с пистолетом, попробуй меня не заметь!

— Ой, барышня, напужали! — прижала руку к груди Галка. — Чуть дух к предкам не вылетел!

— Прости, милая, — улыбнулась я со всей найденной в закромах доброжелательностью. — Скажи, Галочка, а ты в комнатах убираешься или ещё кто-то?

— Да кто же ещё, барышня? — всплеснула руками горничная. — От рассвета до заката мою, драю, за столом прислуживаю, Ираиде Семёновне помогаю, иногда и на кухне приходится подсоблять! Есть ещё Трошка, но он больше починить там что, охранить, принести, унести. Ну и Рохня, конюх, за лошадками ходит. Ой, барышня, а чего-то вам потребно, мож? — она вдруг посмотрела на меня с опаской. — Или не по нраву шо? Так я мигом исправлю! Только Ираиде Семёновне не жалуйтесь!

Наши служанки экономку тоже побаивались. Но в том, как Галка это произнесла, мне почудился отголосок какой-то недавней ситуации. Ну-ка, ну-ка.

— Да кто ж на тебя жаловаться пойдёт! Да ещё Ираиде Семёновне! Зинаида Ипатьевна её тоже боится! А хозяин и сам может гаркнуть.

— Ну так Ростислав Афанасич! — выпалила горничная и мигом побелела, сообразив, что сказала лишнего.

— Ой да что ему не так может быть? Сорочку не догладила? — деланно отмахнулась я.

— Сорочки ему сама Ираида Семёновна наглаживает! — почти возмутилась служанка. — Она в нём души не чает! Всё для него сама делает. Ростик то, Ростик сё. Я только в комнате убираю.

Она и на подмену завещания ради него пошла. Ещё неизвестно, как она с поверенным дело решила. Может, и на шантаж пошла. Или подкуп. Но это ж какие деньги нужны!

— Даже так? Что же ему такое плохое сделала? — хмыкнула я, продолжая разговор. — Кипяток на штаны пролила?

Девушка покраснела, хотя я не совсем поняла, что её смутило. Неужели я в точку попала? Или она что-то неприличное подумала?

— Да было-то всего один раз! И давно уже! — через силу проговорила она и тут же вновь затараторила: — А недавно он на меня Ираиде Семёновне пожаловался, потому что я якобы какую-то книгу убрала из его комнаты! Отродясь книги не читал, а тут вдруг! Нужна она мне, эта его книга! Их вон в библиэтэке скока! Я и не видела никакой книги у него в спальне! А я уж пыль вытираю везде-везде, уж приметила бы!

— Несправедливость какая, — посочувствовала я, гадая, правду ли девчонка говорит или нет. Горничная тут же состроила печальную мину. — А что за книга была, Ростислав Афанасьевич не говорил?

— Нет, — насупилась Галка. — Только ругался сильно. Видать, шот важное там было!

И она вдруг хихикнула, так характерно сверкнув глазами, что я мигом подумала про разного рода пикантную литературу. Вполне возможно, кстати. Отпустив служанку, я задумалась. Нет, не стал бы Ростислав поднимать бучу из-за книги со срамными историями. Скорее всего, это что-то другое. Может, и ерунда, но лучше выяснить, а то мало ли — вдруг важно? И я отправилась искать экономку.

⟰ ⟰ ⟰

— Книга? — Ираида Семёновна смотрела на меня с подозрением. Интересно, мороки могут запоминать то, что произошло в прошлом круге воспоминаний? Проще говоря, я ей подельница по уничтожению завещания или просто какая-то малозначимая девица из домашних? — Да, Ростислав Афанасьевич искал на днях какую-то книгу. Говорил, что Галка убрала её, а он не дочитал.

— Ростислав Афанасьевич не производит впечатление любителя почитать перед сном, — вспомнила я слова горничной.

— Что есть, то есть, — вздохнула экономка. — Вот Томочка очень любит почитать. А этот… — она махнула рукой, потом спохватилась и договорила: — Но, видать, что-то интересное попалось. Так-то ежели и читает, то более в библиотеке. Я или Галка ему туда чаи носим. С печеньем. Так что там Ростик… славу Афанасьевичу уютно. Я так и сказала ему, что Галка снесла книгу туда.

— А она отнесла разве? — удивилась я.

— Не признаётся, — поджала губы Ираида Семёновна. — Но могла и приврать, чтобы нагоняй не получить. А могла и забыть, у этой девицы ничего в голове не держится! Но в любом случае куда ещё могла книга деться?

— Ростислав мог и сам её куда-то отнести да забыть, — предположила я.

— Мог, — согласилась экономка с таким видом, будто я обвиняю царя-батюшку в краже вилки.

— А что за книга была? — не отставала я.

— Он не называл, — всё ещё недовольно ответила Ираида Семёновна. — Но, видать, нашёл её, раз больше спрашивать не стал.

Весь её вид говорил о том, что разговаривать она со мной не хочет. Ещё пару секунд и найдёт повод, чтобы уйти. Надо срочно спросить всё, что меня интересует. А что меня интересует? А!

— Может, книгу просто кто-то из домочадцев забрал? — захлопала я ресницами.

— Ростислав Афанасьевич покои свои запирает, — через губу пробурчала экономка. — Только у него и у меня ключ есть. Я свой Галке выдаю на время уборки.

— Запирает собственную комнату? В отчем доме? — поразилась я.

— Как эт-та… появилась. Да ещё братец ейный, так и стал запирать. И тут я его понимаю. Чужие люди всё-таки, — и она посмотрела на меня с вызовом, очевидно, ожидая, что буду возражать. А чего возражать, если полностью согласна? Хотя нет, не полностью.

— Да я только недавно к нему в комнату зашла, она открыта была! — хорошо, что настоящих людей, кроме меня, здесь нет. А то сгорела бы со стыда, что захожу в спальню к чужому мужчине, ещё и говорю об этом. Вот и сейчас Ираида Семёновна выпучила на меня глаза, поражаясь моей непристойности. Я гордо вскинула подбородок и не стала ничего объяснять. Не служанка, чтоб оправдываться перед экономкой!

Та наконец сообразила это и отвела взгляд.

— Да, иногда забывает, — пролепетала она, немного выбитая из колеи.

— Сам забывает? — уточнила я. — Или кто-то дубликат ключика сделал?

Ираида Семёновна явно хотела отрицать, да так и застыла, явно переосмысливая какие-то более ранние события.

— Всяко может быть, — ответила она наконец. — Но вряд ли. А сейчас, простите, барышня, дела, — сделала намёк на книксен и скоренько ушла. Ну ты посмотри, какая шустрая не по делу.

Но теперь эта самоходная книга меня заинтересовала сверх всякой меры, так что я с неприличной для благородной девицы поспешностью метнулась в библиотеку. Хорошо, матушка меня не видит, а то опять бы в укор поставила.

Вообще библиотека может многое рассказать об истории рода. Некоторые семьи покупают книги ради красивого корешка, и это всегда заметно. Иногда в ней много литературы какого-то одного направления, например, по магии, и это тоже весьма показательно. Порой большая часть книг относится к одному периоду, и сразу понятно, кто из хозяев увлекался чтением.

По нашей родовой библиотеке можно было отслеживать смену поколений и интересов семьи лучше, чем об этом могла бы рассказать клановая летопись. Например, дед забил все полки литературой про Пепельные земли. Книги по ним написали уже намного позже, чем случился прорыв. Но статей в различных журналах печаталось немало. Дедушка вырезал их и составлял специальные альбомы. Иногда там же лежали письма его коллег и собственные полевые наблюдения. Читая эти заметки, я узнала о Пепельных землях, тварях и магии больше, чем за все годы обучения в Училище.

Матушка с сёстрами обожали сентиментальные романы, и целый шкаф отвели именно под них. Двоюродная прабабка, которую я в живых, увы или к счастью, уже не застала, увлекалась зельями разной степени законности, и её гримуары хранили в отдельном помещении, подальше от людских глаз. Кстати, в подвале до сих пор находилась её мастерская с несколькими десятками готовых эликсиров непонятного назначения. Ни у кого не поднималась рука их выкинуть, прабабка нагоняла страх даже после смерти. Интересно, как добиться такого же уважения? Зельями, что ли, тоже заняться?

Я представила себя в тесной коморке со всякими малоаппетитными ингредиентами и разом отмела эту идею. Размышляла я обо всех этих глупостях не просто так, а шагая вдоль стеллажей и разглядывая книги. Расставляли их по системе, по крайней мере, по темам, а не по корешкам. Магия к магии, история к истории, география к географии. Пыль тоже регулярно протирали, но лёгкий налёт всё же присутствовал, выдавая, что библиотекой пользовались не так уж часто, раз уж прислуга здесь слегка манкировала своими обязанностями.

А, может, я зря ищу что-то особенное, и Ростислав просто переживал за свою заначку, которую я уже нашла в прошлый раз? Обидно будет, если так. Однако нужно убедиться. Вдруг в этом неожиданном интересе к чтению кроется что-то необычное?

Пыль в этих поисках должна мне сильно помочь. Даже жаль, что её не так уж много. Ещё и свет не везде одинаковый, попробуй разгляди этот тонкий слой. Хорошо хоть, стеллажи тёмного дерева. Первым делом я, конечно, отправилась к книге, в которой прятали деньги. И с удивлением обнаружила, что её не открывали уже давно. Я даже ради интереса вытащила её снова, и таки да — на пыльном покрывале отчётливо появился след.

Я тут же воодушевилась и начала действовать уже системно — от шкафа к шкафу, от начала до конца. Вот когда порадуешься, что Смородиновы не заядлые книгочеи. Вспомнилась библиотека в Училище, где до верхних полок можно было добраться только по лестнице выше меня ростом. Аж плечи передёрнулись от ужаса при мысли, что пришлось бы искать в таком месте.

На скорый результат я не рассчитывала, ибо прекрасно помнила закон: с какого места ни начнёшь искать, нужное окажется в самой дальней точке. Наука, конечно, подобную взаимосвязь отрицает, но я убеждена: есть какие-то специальные духи, которые ответственны за неукоснительное исполнение этого закона. Поэтому, когда мне повезло уже на четвёртом ряду, я немало удивилась.

Здесь хранились книги по географии. В основном они рассказывали о дальних краях, но имелось и несколько про местные земли. Вот одну из них и доставали недавно. Вытащила её и я.

«Верования Мироустинской, Озёрной и Заболоцкой губерний» значилось на обложке. Автором выступал некий Диодор Сельдереев. Я пролистнула страницы с названием и выходными данными и открыла оглавление. Былички, сказания, поверия, космология — эти слова повторялись в нём немалое количество раз. Однако…

А может, всё проще? Я приподняла разом все листы и отпустила, надеясь в мелькании страниц увидеть заначку. И нашла.

Только не деньги, а небольшую карточку с портретом. Рисовали его, скорее, для развлечения, чем всерьёз. Об этом говорила и небрежная штриховка, и чернила, которыми вместо красок или карандаша был исполнен портрет, и неровные края бумаги, явно вырезанной из более крупного листа. Однако девушка на изображении получилась характерная и, скорее всего, узнаваемая.

Какое-то время я смотрела на неё. Художник изобразил только голову, шею и плечи. Но волосы заштриховал, так что скорее всего, у модели они были тёмными. Глаза вышли очень выразительные — большие, умные, серьёзные. А ещё они казались мне неуловимо знакомыми.

Неужели Ростислав так вызверился из-за этого портрета? Надо показать Ираиде Семёновне, может, она знает, кто это. Мой взгляд невольно соскользнул на текст над карточкой.

'Глава седьмая

О злобных духах и призывах, что суть врата в пагубу

Бытует в захолустных весях Заболоцкой губернии, особенно же в тех селениях, что прилегают к Серому пл ё су …'

Внутри что-то нехорошо ёкнуло. Я отодвинула карточку и вчиталась в текст.

'…предание тёмное и пугающее душу даже самого бесстрашного коробейника. Сказывают старики, что когда в семье поселяется горькая утрата и кто-то из домочадцев отходит к предкам, унося в сердце своём зло на кровных — либо за обиду, либо за раздел наследства несправедливый, либо за тяжкое слово, — тогда мёртвый не покоится в земле. Он ворочается, стонет в гробу и шепчет имена живых, призывая их к ответу. И из обиды этой может родиться сущность коварная и пагубная для тех, кто причастен к событиям, породившим злобу ушедшего.

Имя ей — наругша.

Принимает она облик того, из чьей обиды родилась, но обычным глазом её не углядеть. Лишь в тот миг, когда наругша решает напасть, проявляется она в мире видимом. А доселе узреть её можно лишь краем глаза, да и то как лёгкую дымку. Однако призванная в дом она ощущается всеми, хоть и не осознается. Люди чувствительные и тем паче обладающие благородной магией больше десятого порога могут воспринять её присутствие более ясно.

Следует, однако, заметить, что по сказаниям наругши редко появляются сами по себе. Обычно их именно призывают.

Для призыва надобно, чтобы в доме, где случилась смерть, по прошествии девяти дней, но не позже сорока, накрыли вечернюю трапезу. И меж живыми домочадцами следует поставить прибор как для ещё одного гостя. И в течение ужина он должен стоять, а стул или лавка напротив него — оставаться пустыми. Тот же, кто затеял это, должен трижды назвать имя усопшего. А как почует чуждое присутствие, произнести имя того из живущих, кого он желает погубить.

И тогда, как говорят в селениях Заболоцкой губернии, тот, кого обрекли, ночи не переживёт. Сердце у него станет, как уголёк остывший.

Горе же тому, кто кликнет наругшу попусту или назовёт имя невиновное. Ибо сущность сия не различает правды и кривды; она берёт того, кого ей отдают, как пёс хватает брошенный кусок. И было в летописях губернии записано, как один купец, желая извести брата, призвал тварь, но в сердцах запнулся и вымолвил имя дочери своей меньшой. Наутро нашли её холодной, а купец сам вскорости обезумел от горя и повторял раз за разом, что пустой прибор надобно со стола убрать и немедля'.