Глава 19

Я еле успела сделать равнодушную мину, чтобы коротышка не начал подозревать. Лишь теперь обилие облаков, солнце, которое почему-то не греет, и небо цвета блю-курасио» обрели смысл. Хотя мороз совсем не райский.

– Гм, – хмыкнула я. – Действительно. Наверное, от холода мозги замерзли.

Глаза коротышки превратились в льдины, взгляд стал пронзительным и колючим. Он свесился с буфера, все еще держась одной рукой за ручку, и спросил с нажимом:

– Ты холод чувствуешь?

Я чуть не застонала, запоздало догадавшись, что тут, как и в Преддвериях, живых скорее всего не жалуют, в отличии от равнодушного Лимба. В голове, как муравьи по раскуроченному гнезду, забегали мысли, пока взгляд карлика становился внимательней, глаза синели, пока не превратились в сапфировые.

Подумала даже, сейчас позвонит по небесному телефону, голубя отправит, или как тут у них принято. Явится стража в горящих доспехах, и живую ведьму низвергнут в Тартар.

Картина представилась настолько четкая, что меня передернуло, карлик нахмурился.

Слева раздалось тихое покашливание. Я так резко повернула голову, что хрустнули позвонки.

– Позвольте объяснить, – неожиданно начал Герман.

Я даже вперед подалась, изумленная инициативой мертвеца-подкаблучника.

Карлик нехотя перевел взгляд на призрака.

– Потрудись, – проговорил он.

– Благодарю, – сказал призрак и поправил воротник. – Дело в том, что последние воспоминания Варвары, это холод. Как в настоящей морозильной камере. Вы понимаете, о чем я?

Герман сделал многозначительное лицо, всеми силами стараясь намекнуть, мол, вы же умный человек. Вам же не надо все, как идиоту объяснять.

Глаза у меня округлились до размеров блюдец, даже Герман странно покосился. А я пыталась понять, как ему удалось так ловко соврать. И как соврать! Если подумать, мои последние воспоминания действительно о холоде, поскольку сейчас вокруг сплошная морозилка.

Карлик отклонился назад и важно надул губы потому, что никому не хочется выглядеть дураком на собственном поезде.

Он окинул меня сочувствующим и, одновременно, покровительственным взглядом.

– Разумеется, понимаю, – сообщил он важно. – Давайте, забирайтесь. Отвезу вас к католикам. У них, конечно, перебор с душами в последнее время. Мест мало. Но на остальных вы мало похожи.

Дверь вагона открылась, серебристые ступеньки появились одна за другой и зависли прямо в воздухе, покачиваясь в такт облакам.

Я глянула на коротышку. Глаза у того снова стали прилично голубыми, подозрительный прищур исчез. Объяснений Германа оказалось достаточно, а я пообещала себе держать ухо востро и больше не попадаться на такой ерунде.

Потом проследовала за Германом, который успел подняться по ступенькам и теперь учтиво протягивает руку. Под пристальным взглядом карлика пришлось воспользоваться любезностью.

Когда схватилась за пальцы призрака, чуть не вскрикнула. Если мои озябшие ладони можно сравнить с куриной тушкой из холодильника, то его культяпки напоминают ледяную воду и обжигают.

Пришлось сцепить зубы и улыбнуться. Оказавшись в тамбуре, подальше от внимания коротышки, я приблизилась вплотную к мертвецу и прошептала в лицо:

– Что ж ты творишь? У тебя руки, как ледышки. Хочешь, чтоб мы второй раз на том же погорели?

Герман секунду непонимающе смотрел на меня, затем бескровное лицо покраснело. Он спрятал руки за спину и сделал шаг назад.

– Прошу прощения, – произнес призрак виновато. – Я просто… я

– Что? – строго спросила я.

Мертвец замялся.

– Просто мне, – пробормотал он сбивчиво, – мне просто хотелось взять вас за руку.

Я нервно хихикнула, и лицо Германа пошло розовыми пятнами. Он делал еще пару шагов и уперся спиной в стену тамбура. Просящий и одновременно восхищенный взгляд застыл на мне, глаза не мигают, а губы подрагивают, словно силится что-то сказать, не позволяет воспитание.

Когда представила, какие мысли роятся в его голове, по спине прокатилась очередная волна. Быстро повертев головой и убедившись, что нас никто не услышит, я подошла к Герману и посмотрела в глаза.

– Послушай, – начала я, – ты очень достойный призрак. И я уверенна, найдешь себе верную подругу, с которой будете греметь цепями по ночам, или восседать на облаке, закусывая зефиром. А может отправитесь в какое-нибудь прерождение, если это действительно существует. Но видишь ли, я живая. А ты, как мы оба знаем, наглухо мертв. И ничего у нас с тобой, при всем желании не получится.

Герман печально вздохнул, взгляд потух, плечи повисли. В голове мелькнула мысль, это все из-за сварливой бабы, вдовы, которая посадила его на цепь и изводила так, что бедняга помер.

Пару секунд мертвец таращился в пол, затем поднял глаза. На лице мелькнуло нечто странное.

– Теоретически есть один способ… – странным голосом проговорил он.

Я непонимающе уставилась на него. Через мгновение стало медленно доходить, какой способ он имеет ввиду.

– Я правильно догадалась? – оторопело спросила я.

Он отвернулся и произнес:

– Уверен, что да. Если один не может ожить, то второй умереть вполне способен.

– Если ты, не дай бог, – прошипела я, – выкинешь что-нибудь в этом духе, будь уверен, изведу тебя хуже вдовы. Измучаю все твое живое и мертвое окружение. Ты в Ад будешь проситься, потому, что по сравнению со мной, его муки будут казаться веселой пирушкой. Я живая. И надеюсь оставаться такой как можно дольше. Тебе ясно?

– Ясно, – вздохнул Герман.

– Вот и договорились, – сказала я. – Больше к этому не возвращаемся.

Ступеньки в вагон сложились одна на другую и легли на то место, где лежат у нормальных вагонов. Когда дверь захлопнулась, щелкнув замком, раздался протяжный гудок и поезд тронулся.

Держась за стены, чтобы не упасть, я двинулась по проходу, обалдевая от скорости, которую поезд разогнал за считанные секунды.

Вагон оказался странным. Если людские бывают плацкартными, купейными и ресторанными, то этот какой-то гибрид. В самом начале четыре плацкартные койки. Две сверху, две снизу, столик, все, как полагается. Дальше, вместо боковых спальных мест два деревянных стола, с прикрученными к полу ножками. На массивном стуле со спинкой восседает долговязая женщина в пенсне. На вид лет тридцать. Белоснежные волосы уложены в высокую прическу, сама облачена в старомодное платье. На коленях белая болонка. Собака выглядывает из-за столешницы, вывалив язык, и хлопает черными глазками.

После столов еще один плацкартный отсек, за ним закрытые кабинки. Видимо купе. Оказаться в закрытом пространстве с чужаками не хотелось, поэтому прошла мимо женщины с болонкой и опустилась на стул у окна.

Герман проследовал за мной. Его взгляд скользнул по даме с собачкой. Когда понял, что я смотрю – демонстративно задрал нос и сел напротив меня.

– Не делай вид, что не заметил ее, – усмехнулась я, надеясь переключить внимание призрака на другую.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – отозвался Герман, отвернувшись к окну, но я успела заметить, как бросил еще один взгляд на долговязую.

Полупустой вагон качается, постукивая колесами. За окном проплывают пучки облаков. Прямо под нами развернулась белая бездна, в которую так не хотелось падать. Поезд движется по лишь ему заметным рельсам, потому, что я таковых не углядела.

– Что будете заказывать? – раздалось справа.

Я резко повернула голову, едва не задев колпаком женщину в накрахмаленном чепце. Из-под него торчат небрежно уложенные смоляные кудри, лицо молодое, но одутловатое. Кроме чепца на ее широкой фигуре черно-белый наряд горничной, к счастью, с длинным подолом юбки, потому, как такие пухлые ноги оголять неприлично.

– Заказывать? – не поняла я.

Официантка надула щеки и пробурчала:

– Ну вы ж сели за стол, значит заказывайте. За столом положено.

– Эээ, – протянула я. – У нас нет денег.

Лицо официантки расплылось в улыбке, она подперла бок пухлым кулаком и хохотнула:

– Шутники.

– А что смешного? – спросила я осторожно, боясь снова сболтнуть глупость.

Толстуха перестала улыбаться. Видимо поняла, что я серьезно. Когда она поправила крупный бюст, Герман громко сглотнул и вытаращил глаза.

– Значит так, – произнесла официантка. – Деньгами будете среди живых расплачиваться. А тут вот как надо.

Мы с мертвецом переглянулись. Она демонстративно прошагала к даме с собачкой и учтиво поинтересовалась:

– Что вам принести?

Дама все это время пристально смотрел в окно. Даже нас игнорировала, когда вошли в поезд.

От слов толстухи, женщина вздрогнула и медленно повернула голову. Собачка, обрадованная, что хозяйка подает признаки загробной жизни, завиляла хвостом и громко запыхтела.

– О, вы так любезны, – отозвалась пассажирка мелодичным голосом. – Будьте добры, миску воды для моей собачки.

Улыбка официантки стала шире, но мне она напомнила оскал гремлина.

– Непременно, – произнесла толстуха елейным голосом. – А вам?

– Спасибо, мне ненужно, – улыбнулась женщина. – К счастью, голод для меня остался в прошлом.

Лицо официантки чуть помрачнело, но, похоже, заказ ее удовлетворил. Она достала из кармана песочные часы нажала на кнопку. Крышка с верхней стороны открылась, толстуха протянула часы женщине и произнесла терпеливо:

– С вас два часа, семнадцать минут и две секунды, пожалуйста.

Дама послушно достала из сумочки такие же песочные часы, только поменьше и зеленого цвета. На глаз набрала щепотку песка, или что там в них, и бросила ее в часы официантки. Та захлопнула крышку и посмотрела на стеклянный корпус.

– Глаз-алмаз, мадам, – сообщила официантка и вернулась к нам.

Секунду выжидала, потом поинтересовалась:

– Ваш мрачный приятель тоже ничего не будет?

Я покачала головой и глянула на Германа. Тот, конечно, не особо пышет жизнью, но на мрачного точно не тянет. Разве что призрачного. Лишь, когда толстуха удалилась, покачивая необъятным задом, до меня дошло, что смотрела совсем не на мертвеца, а мне за спину.

Я обернулась, но никого не увидела. Облегченно выдохнув, списала все на полоумность здешних обитателей и уставилась на собачью миску на соседнем столе.

– Вот уж не думала, – прошептала я Герману, – что в Рае… Ну ладно, в окрестностях Рая такое может быть.

– Какое? – тоже тихо спросил он.

– Ну, – протянула я, – всегда считала, что платежная система – исключительно человеческое изобретение. Ну или, как минимум, Адское. А тут получите-распишитесь.

– Я в этом не разбираюсь, – отмахнулся призрак.

Минут пять сидели молча и переваривали увиденное. Герман, по всей видимости, просто таращился на привлекательную особу, а я гадала, что за часы и минуты отсыпала дама толстухе.

Когда официантка вернулась с серебристой миской воды для болонки, мы пересели на койко-места в плацкарте, не желая больше пререкаться с этой бабищей. К тому же, если раньше заказывать было не на что, то теперь еще и не хочется.

Толстуха одарила нас рублевым взглядом, задвинула стулья, и, ворча, скрылась.

Болонка тут же начала шумно лакать из миски, расплескивая капли на метр вокруг. Но женщину это мало интересовало. Как только официантка исчезла, она аккуратно убрала песочные часы в сумку и уставилась равнодушным взглядом в окно.

Я уселась поудобней, хотя, когда в спину давит какая-то перекладина, это не просто.

Шляпу пришлось снять из-за колпака, который упирался в верхнюю кровать. Аккуратно положив ее на колени, вцепилась левой рукой в край, чтобы не потерять, как метлу.

Кожа головы вздохнула с облегчением. По моим подсчетам, она находилась закрытой примерно полтора суток, сопрела, и теперь ужасно чешется.

В отражении окна увидела, как волосы свисают свалявшимися сосульками с ужасно отросшими, черными корнями. На контрасте с пепельным блондом кажутся вообще угольными. Разбираться, как за сутки они вылезли на пять сантиметров не стала, лишь вспушила пальцами, надеясь, что объем скроет недостатки.

Герман уселся в углу и бросает странные взгляды на даму с собачкой.

Я чуть наклонилась к нему и прошептала:

– Ну признайся же. Понравилась.

Мертвец подскочил так, что стукнулся макушкой о верхнюю койку.

– Ничего подобного! – выдохнул он высоким голосом.

– Да ладно тебе, – отмахнулась я. – Я не ревную.

Призрак надулся и отвернулся к окну, делая вид, что совершенно не заинтересован особой. К тому же, обиделся.

Мне же все еще хотелось выяснить, что за время высыпала женщина из песочных часов.

Поправив волосы, будто это может повлиять на качество общения, я прочистила горло и обратилась к даме.

– Прошу прощения, – сказала я и выждала паузу, пока она поймет, что говорят с ней.

Дама медленно повернула голову и подняла на меня блеклые серые глаза, которые сквозь пенсне кажутся вдвое больше нормальных. Несколько секунд смотрела на меня, словно я стул или стена в вагоне. Потом во взгляде мелькнуло что-то вроде вспышки, женщина моргнула и словно проснулась.

– Вы мне? – спросила она сдержанно.

Поезд тряхнуло, всех подкинуло, я успела уцепиться за край койки. Герман снова ударился головой, а дама с собачкой подпрыгнула вместе с питомцем, стулом и миской. Последняя громко звякнула и слетела со стола, разлив обширную лужу прямо посреди прохода.

Болонка горестно вздохнула и свернулась калачиком на коленях, а дама возмущенно выдохнула и поправила выбившуюся из прически прядь. Пенсне сдвинулось, женщина вернула его на место указательным пальцем и вновь обернулась ко мне.

– Так что у вас за дело? – проговорила она таким тоном, будто это я виновата в кривых рельсах.

Мне даже как-то не по себе стало.

– Дело, гм… – сказала я, притягивая шляпу к животу. – Вы не могли бы объяснить, чем расплатились за воду для собаки?

Лицо дамы приняло оскорбленное выражение, щеки вытянулись, нос приподнялся. Она снова заправила прядь, никак не желающую оставаться на месте, и произнесла сдержанно:

– Юная леди, вас разве не учили, что такие вопросы задавать не прилично?

Все моя выдержка моментально улетучились. Горячая вспышка в груди разлила тепло до самых пяток, даже глаза гореть начали. Бледное лицо женщины почему-то стало еще бледнее. Она отшатнулась и вцепилась в болонку обеими руками. Собаке это не понравилось. Она взвизгнула и попыталась укусить хозяйку, но та хлопнула ее по мохнатому заду, и собака обиженно прижала хвост.

– Во-первых, – сказала я глухим голосом, от которого сама удивилась, – избавьте меня от снисходительного обращения вроде «юной леди». Мне двадцать пять. Во-вторых, я не в том положении, чтобы тратить время на любезности. И, в-третьих, я вполне вежливо к вам обратилась. Надеюсь получить такой же вежливый ответ.

На последних словах я сделала акцент и подалась вперед. Герман слева только охнул и прикрыл рот ладонью. Но перечить не стал, а женщине с собачкой потребовалась целая минута, чтобы прийти в себя.

Мне самой пришлось взять паузу, чтобы отойти от прилива резкости, пока сверхновая в груди, вперемешку с холодным спокойствием, не вылились потоком слов.

Спустя некоторое время дама с собачкой, все же, перестала вздыхать и теребить воротник платья. От движения поезда, лужа на полу утекла в сторону купе и медленно испаряется. Возможно, к приходу пухлозадой официантки совсем исчезнет.

Слева послышалось мычание. К моему удивлению, Герман придвинулся к краю и произнес чересчур учтиво:

– Извините мою спутницу. Порой она бывает не сдержана, но, все равно, очень хорошая. Мы не здешние, от слова совсем. И нам нужен кто-то, кто мог бы ввести в курс дела. Судя по всему, вы весьма осведомлены о местных обычаях и пользуетесь уважением. Было бы большой честью, узнать обо всем от вас.

Настала моя очередь удивляться. Я покосилась на мертвеца круглыми глазами и подняла брови. Похвала в мой адрес польстила, но куда больше озадачила непомерная лесть этой чопорной вобле. По виду она примерно моего возраста. Ну, может на пару-тройку лет старше. А важности, словно у хозяйки модного салона.

– Откуда такое красноречие? – шепотом спросила я.

Герман ответил таким же шепотом, не поворачивая головы:

– Поживете с моей вдовой, не такому научитесь.

– Она тебя что, классиков читать заставляла?

Он презрительно скривился.

– Причем тут классики? Просто для сглаживания конфликтов приходилось подбирать слова. Приспособился за тридцать лет.

– Кошмар какой, – отозвалась я и перевела взгляд к даме.

Ей, похоже, обращение Германа понравилось. Лоб разгладился, взгляд, если не потеплел, но хотя бы перестал быть надменно-удивленным. Женщина прижала собачку к животу, та выпучила глаза и вывалила язык.

– Сразу видно, кто в вашей компании стоит внимания, – произнесла она.

Я постаралась унять снова зарождающийся гнев, убеждая себя, что надо узнать, местные правила, а наорать можно и потом.

Сделав несколько глубоких вдохов, молча уставилась на даму. Та демонстративно перевела взгляд на Германа и сообщила:

– В облачных экспрессах платят временем. Как и в других структурах по оказанию услуг.

– Временем? – не поняла я.

Дама сделала вид, что не заметила моего вопроса. Герман пришел на помощь.

– Не могли бы вы рассказать об этом? – учтиво поинтересовался он. – Мы будем крайне признательны.

Пока дамочка и мертвец обменивались взглядами и любезностями, я почему-то подумала про инквизиторов. Их лица были такими же хладнокровными и бесстрастными, как у этой старомодной девицы. Только эта мертва, а те были весьма живыми.

Женщина выдержала длинную паузу, глядя в окно. За стеклом проплывают бело-синие облака. Огромные кучи, похожие на взбитый творог или обезжиренные сливки перекатываются друг через друга, искрясь в свете холодного солнца. Машинист в виде белокурого коротышки, по всей видимости, перемещается исключительно на буфере, потому, что иногда на облаках мелькает тень состава с маленьким пассажиром на носу локомотива.

– Как он управлять оттуда умудряется? – прошептала я так, чтобы только Герман услышал.

– Кто? – не понял он.

– Карлик. Поезд будто по мановению его руки движется.

Герман бросил короткий взгляд в окно, где снова мелькнула тень коротышки и пожал плечами.

– Не знаю. Вам должно быть виднее, – тихо проговорил он. – Это же вы на метле летаете.

– Одно дело, – прошептала я, – управлять метлой силой мысли. Другое, целым поездом.

– А есть разница?

– Ну…

– Вы бы лучше подумали, как нам выбираться, – нравоучительно произнес Герман. – И не грубили попутчикам.

Я округлила глаза.

– Когда это я грубила? Я вообще только-только научилась отвечать на всякие нападки.

Герман хмыкнул и пробубнил под нос:

– И весьма успешно.

Не желая продолжать бестолковый спор, я фыркнула и отвернулась в окно, где проплывают клубы взбитого зефира. Вдалеке блеснула полоска. Присмотревшись поняла, это другой поезд, такой же хромированный и блестящий. Несется по невидимым рельсам развозя души по местам назначения.

Спустя минут пять, наша заторможенная дама вновь изволила обернуться.

– Я никогда не сходила с поезда, – проговорила женщина, поглаживая болонку. – С машинистом был уговор, что могу сколько угодно ехать в вагоне, при условии, что в другие вагоны не стану заходить.

– Там что? Черти едут, что ли? – вырвалось у меня, когда вновь посмотрела на даму.

Думала, она снова взъерепенится и начнет изображать оскорбленное достоинство, но дама почему-то осталась спокойна.

– Не знаю, – сообщила она. – У вас такого договора нет. Можете сами посмотреть. Что же касается платы, да. Тут расплачиваются временем. Тем, которое можно провести в человеческой жизни.

– То есть как? – снова спросила я.

Женщина, наконец, перевела взгляд на меня. Только теперь я заметила, как они с Германом похожи. Не в смысле внешне, а в том плане, что оба бледны, как мел. Если в Лимбе мертвец казался таким только в свете луны, то теперь белый постоянно, словно холодное солнце дает такой эффект.

Женщина задумчиво посмотрела в потолок.

– Сейчас попробую объяснить, – проговорила она. – Видите ли, каждому человеку определяется свой срок проживания на земле, в соответствии с его задачей. Надеюсь, касаться тем множественных рождений не стоит. Так вот. Предположим, согласно цели, вам полагается сто тридцать лет. Из них сразу убирается доля за предыдущую жизнь.

– Это с какой стати? – снова выдохнула я, изумленная такой бухгалтерией.

– Вас не учили не перебивать? – спросила дама, но продолжила: – В разных вероисповеданиях этот пункт называют по-разному. Мне он известен, как рок. Один пассажир с узкими глазами и смоляными волосами говорил про какую-то карму. В общем, об этом лучше у кого-нибудь еще спросить.

Я недовольно фыркнула, но замолчала, боясь, что женщина передумает рассказывать и снова замолчит.

А Герман наоборот подбодрил ее.

– О, рассказывайте дальше. Мы полностью в вашем внимании.

Дама, явно довольная его манерами, едва заметно улыбнулась и добавила:

– Остальными годами можно расплатиться за удачу, работу, какие-то удовольствия на земле. А здесь мы платим временем, которое накопилось в рок. Мелочь конечно, но мало кто откажется прожить еще пару часов.

Меня это окончательно запутало. Наклонившись к Герману так, чтобы казалось, будто рассматриваю облака за окном, я прошептала:

– Рок, время, карма, толстые официантки. Рассказчица из нее так себе.

– А по-моему, у нее очень хорошо получается, – отозвался призрак.

– Разве? – удивилась я. – Видит же, мы люди темные, о всяких околорайских делах не в курсе. Нет же, говорит нарочно так, чтобы выглядеть умной. А я, между прочим, совсем не дура.

– Никто не говорил, что вы дура, – уверенно заявил Герман.

Пальцы все равно зачесались. Почему-то очень захотелось дать этой чопорной пигалице промеж глаз. Но когда с изумлением посмотрела на ладони, те покрылись мерцающим блеском.

Такого раньше не было, и я поспешно спрятала их под шляпу.

Поезд снова тряхнуло, на верхней койке подпрыгнули рулоны матрацев с подушками, подняв воздух густые клубы пыли. Мелкие крупинки закружились в маленьком вихре и накрыли нас с Германом, а дама благоразумно отклонилась к окну, продолжая сжимать несчастную болонку.

Мертвецу пыль безвредна, он только смахнул ее с плеч. Зато у меня в заживающем носу засвербело не на шутку. Глаза заволокло, в обеих ноздрях защекотало, словно кто-то ватной палочкой тыкает.

Я откинула голову и чихнула прямо в сторону дамы с собачкой. Она резко откинулась назад и брезгливо заслонилась ладонями.

– Это возмутительно! – выкрикнула она.

Затем женщина опустила руки, глаза округлились, губы в ужасе задрожали и раскрылись.

– Стоп… Чихнула? Вы… вы живая? – выдавила дама, вцепившись в шерсть болонки так, что та застонала. – О боже! Живая! В поезде живая!