Глава 22

Я оцепенела, только руки медленно поднялись над головой. Дед скривил физиономию и сурово смотрит. Седые волосы короткие и всклоченные, словно не мыл их неделю. Лицо сухое и в морщинах, даже в темноте видно шрам на лбу. Облачен в старый сюртук и штаны.

Двустволка вытаращилась на меня парой черных отверстий. Никогда прежде не приходилось быть на прицеле, ощущение беспомощности и обреченности поползло из живота, колени подкосились. Лишь усилием воли не дала себе рухнуть в пыль.

Из избы пахнуло свежим хлебом и пирогами, в груди шевельнулась надежда, но тут же потухла, когда зарычала собака. Псина все еще держится рядом и скалит пасть, готовая кинуться в любую секунду, едва хозяин прикажет.

Дед шагнул на крыльцо и поправил приклад.

– Воровка пожаловала, – проговорил он старческим голосом. – Ишь какая. Молодец, Полкан, поймал расхитительницу. Отработал кость с мясом.

Я попыталась опустить руки, те в поднятом положении быстро затекли, но дед пригрозил дулом. Пришлось застыть, как распоследней преступнице.

– Я не воровка… – попыталась объяснить я, но дед оборвал.

– Помалкивай давай, – проговорил он грозно. – Сейчас прям спроважу до старосты, он мигом признание с тебя выбьет. Да по счетам платить заставит.

На секунду представила, какой староста может быть в деревне, если вместо электричества у них свечи, и где, вероятно, не знают о судебной системе, правах и адвокатах. А значит – делают что хотят.

Язык пересох от понимания, что сейчас окажусь перед полудиким управителем, который живет по древним законам и вершит самосуд.

Только раскрыла рот, чтобы произнести пламенную речь о том, какую великую ошибку совершит дед, если выдаст меня в руки правосудия, как из избы раздался старушечий голос:

– Что ты дверь расширепил, трухлявые твои кости!

Дед чуть отклонился назад, но взгляда с меня не свел. Крикнул в дверь:

– Да воровку изловил! К старосте поведу.

Послышалось шарканье, громкое, словно кто-то нарочно хочет обозначить свое присутствие. Вместе с шарканьем раздалось кряхтение и недовольное бормотание.

По мере приближения звуки становились громче. Наконец, у самой двери все тот же голос спросил:

– На кой леший ты старосте средь ночи сдался?

Через секунду рядом с дедом на пороге возникла старуха. Натуральная старуха, каких рисуют в страшных детски книжках и показывают в мрачных сказках. Худая, нос длинный. На щеках морщины, но какие-то незначительные, словно извиняются, что появились на этом лице и при удобном случае сразу уйдут. Волосы седые, спутанные свисают до самого пояса, на голове что-то вроде банданы, тело закутано в старое выцветшее платье. Раньше оно, вероятно, было черным, но от длительной носки приобрело стойкий серый оттенок. Страшней всего глаза, большие и зеленые, будто смотрят в самую душу.

Меня передернуло, по спине пробежал табун мурашек. Старуха бросила на меня короткий взгляд и стукнула деда по прикладу. Тот от неожиданности едва не выронил ружье. Лишь в последний момент успел схватиться за ствол.

– Какая муха тебя укусила? – выдохнул дед рассержено и уставился на старуху.

Та схватила его за голову и настырно развернула ко мне.

– Глаза разуй, старый хрыч, – сказала она, – совсем ослеп. Надо отвару тебе намешать, чтоб как в молодости орлом глядел. Видишь, девочка на обряд идет?

Почему девочка, и почему на обряд, я не поняла, но старуха, несмотря на устрашающий вид, понравилась больше деда.

Герман рядом со мной тоже не двигается, глаза круглые, подбородок подрагивает. Но, похоже, всем до него нет дела. Даже собаке, которая, как любое животное, должно хоть как-то реагировать на потусторонние силы.

Пользуясь заминкой, я все же осторожно опустила руки и поправила простынь на груди – край оказался плохо заткнут и норовит свалиться вместе с остальным полотном.

Дед прищурился, будто разглядывает блох на спине у кота, несколько секунд вглядывался в меня. Потом выпрямился и скорчил недовольную рожу.

– Опять инцивация ваша? – спросил он брезгливо.

Старуха замахнулась на него, тот пригнулся. Псина озадаченно взглянула на хозяев, затем перевела равнодушный взгляд на меня. Пару секунд смотрела, потом вильнув хвостом, развернулась и скрылась в будке.

Бросив строгий взгляд на деда, престарелая женщина поправила тряпье на плечах и проговорила:

– Заходи, дитятко. Этот старый болван ничего не соображает. Плесень последний ум выела. Неча тебя среди ночи по деревне шастать.

Я недоверчиво покосилась на старуху, на деда, который откровенно недоволен ситуацией, потом перевела взгляд на призрака. Тот глянул на меня и пожал плечами, мол, она, страшная, но выбора нет.

На деревянных ногах я двинулась к порогу, который завис в полуметре над землей. Пришлось задирать ноги и лезть.

Старик скрылся в избе, а женщина отошла, пропуская меня в дом. Когда проходила мимо нее, в нос ударил стойкий запах вереска. Я бросила на старуху короткий взгляд и тут же пожалела об этом – женщина не моргая смотрела прямо мне в глаза и улыбалась. Но понять, дружелюбно или хищно не смогла.

– Иди-иди, милая. Не бойса, – проговорила старуха. – Неча там стоять. Из реки Тулуарского леса всякое средь ночи может вылезти.

– Да уже вылезло, – пробормотала я, вспомним анцыбала.

Потом подумала о сказке про пряничный домик, где мальчика и девочку злая ведьма заманила в сахарный дом, они ели-пили, а когда откормились, ведьма захотела их изжарить и съесть.

Я сделала глубокий вдох, уповая на то, что сама ведьма, и шагнула через порог.

Внутри изба оказалась больше, чем можно подумать. Прямо перед дверью широкий дубовый стол с тремя грубо сколоченными стульями. На спинках вырезаны отверстия в виде тыкв.

Справа у стены гигантская русская печь, белая как весенний снег. Рядом еще один очаг, выложенный камнем. Над ним котел. Поленья едва тлеют и переливаются розоватыми искрами. Возле него небольшой столик с этажерками. На них ровными рядами блестят склянки, баночки, пузырьки разного калибра. Тут же ступка и пестик.

С другой стороны избы две полуторных кровати, между ними массивный сундук. В углу метелка со стертым до черенка помелом.

– Садись, деточка, – проворковала старуха и приковыляла к стулу.

Усадив худосочное тело на сидение, она жестом приказала мне сесть напротив.

Герман едва успел войти следом и дверь тут же захлопнулась. Можно было бы списать на сквозняк, но воздух неподвижен, как в подвале.

Минуты две мы просто молча сидели. Дед с недовольным бормотанием улегся на кровать. Руки закинул за голову, веки сомкнул, но чую – за всем следит, все слышит и наблюдает.

Мертвец остановился слева от меня, как конвойный. Боковым зрением вижу покачивание прозрачного тела над полом, но повернуться не решаюсь.

Старуха прищурила левый глаз и постучала пальцем по столешнице.

– И чегой-то ты, милыя, в простынь облачаться вздумала? – спросила она, наконец.

Я неловко пожала плечами и ответила:

– Да там такая история вышла.

– Какая?

И я, сама не понимая почему, выложила все, что произошло за последние полторы суток. Про аварию, про демонов и ангелов, про параллельные миры и их жутких тварей. Я говорила и говорила. Бесконечный поток слов лился из меня до тех пор, пока не дошла до последнего момента. Словно, мне очень хотелось выговориться кому-то, кто не покрутит пальцем у виска, не начнет тащить на свою сторону и не станет доставать нравоучениями.

Когда закончила, старуха на некоторое время задумалась. Лицо приобрело отрешенный вид, даже морщины разгладились, стараясь своим присутствием не мешать думать.

Она сидела, как восковая статуя. На какой-то момент даже решила, что она уснула или окаменела. Но как только попыталась тронуть за плечо, та подняла на меня зеленые глаза и произнесла:

– Негоже трогать ведьму, коли она в раздумьях.

– Извините, – сконфужено сказала я.

Почему-то в присутствии этой престарелой женщины, почувствовала себя не просто недоведьмой, а вообще дитем сопливым.

Она все сидела, таращась в пол. Я тоже стала на него поглядывать, надеясь увидеть что-нибудь полезное. Но там только щербатые доски с кружочками от сучков и хлебные крошки.

– Зачится так, милыя, – заговорила наконец ведьма, взглянув на меня, от чего по спине снова пробежал озноб. – Не знаю, чего тебе наговорили, но сейчас ты на перепутье. Крепком таком перепутье, это и курице понятно. Деревенька эта не простая. Я ведьма этого села.

– Как оно называется хоть? – спросила я быстро и тут же прикусила язык.

Старуха строго зыркнула на меня и произнесла:

– Не перебивай, когда старшие говорят. Так вот. В сей деревне ведьм не любят, но со мной считаются, потому как я сторожу их.

– От кого? – вырвалось у меня.

Думала, ведьма сейчас снова отчитает меня, но та лишь хмыкнула и произнесла:

– От всякого. Чтоб люди не ходили в мир усопших, когда вздумается. И те чтоб не лезли толпами. Ну и всякое другое. Жители меня боятся, но чтут. А ты, ежели покажешься в таком виде на улице… Бежать придется.

Я представила, как буду нестись по грунтовой дороге, в колпаке, замотанная в белую простынь, запутываться в ней, падать. А местные догонять…

Я нервно сглотнула и спросила:

– Что же делать?

– Что, что, – буркнула ведьма. – Что-то делать надо. Ты скажи, зачем мертвеца с собой таскаешь?

Оглянувшись на Германа, увидела, как он дикими глазами смотрит на старуху. Даже всегда аккуратно уложенные волосы дыбом торчат. Снова стало его жаль.

– Я его из Лимба вытащила, – ответила я.

– На кой леший? – спросила старуха и посмотрела мне за спину, словно там еще кто-то стоит.

Я нервно покосилась назад, но обнаружила лишь пустую комнату.

– Потому, что по моему совету он пошел на кладбище, а оттуда попал в Лимб, – призналась я. – В том ущелье совсем жутко было. Не могла я его оставить среди «боулингов».

– Кого? – не поняла ведьма.

Помычав, как бывает, когда пытаешься подобрать нужное слово, я скала:

– Ну шары такие с зубами. Страшные, как поношенные носки.

Лицо ведьмы просветлело, если это вообще применимо к такому мрачному лицу. Она коснулась лба, словно до чего-то додумалась, и воскликнула:

– А! Поняла. Лимб, дидятко, специально сделан для тех, кому нет места ни во тьме, ни на свету. Славно… славно… Коли вытянула мертвеца из Лимба… Славно. Хе-хе.

Щелкнув пальцами, старуха что-то пробурчала под нос. Позади звякнуло, через пару секунд слева выплыли две чашки с блюдцами и пузатый чайник в витиеватых узорах.

Пока я удивленно глазела на летающую посуду, сверху опустилась корзинка с ватрушками. Такими настоящими ватрушками, какие делала моя бабушка – пышные, с надутым кружочком творога в середине и поджаренным тестом.

Тут же откуда-то взялась чисто выстиранная марля, накрыла мне чашку. Чайник аккуратно вылил темное содержимое, затем проделал то же самое со второй и с глухим стуком опустился на середину стола. Марля с двойной порцией жмыха унеслась в сторону очага. Послышалось тихое шипение.

Я с сомнением покосилась на темную жидкость. Старуха крякнула и жестом показала, мол, не бойся, пей. Пришлось взять чашку, но сделать глоток побоялась.

Ведьма покачала головой, схватила свою посудину и залпом осушила. Зеленые глаза бодро сверкнули, плечи передернулись.

– Ух! – выдохнула она. – Хорошо-то как. Ты пей, пей милыя. Тебе полезно. После такого странствия надобно силы восстановить.

Я бросила короткий взгляд на Германа, который отплыл к окошку и таращится куда-то в темноту. Я почувствовала облегчение потому, что он не вздыхает томно над душой, и не причитает, как повивальная бабка.

Герман оглянулся и видимо хотел что-то сказать, но я быстро покачала головой, мол, некогда сейчас отвлекаться на глупости. Призрак натужно выдохнул и снова отвернулся к окну.

– Что это? – осторожно поинтересовалась я, боясь обидеть старую ведьму.

Она фыркнула, но улыбнулась.

– Да ямайский перец. Отварчик. Не такой крепкий, как настойка с корней, но тебе в самый раз. Чтоб действовал, нужны особые умения. Пей, говорю.

– А у меня рога не вырастут? – с сомнением поинтересовалась я. – Или хвост.

– Рога и хвосты, это у других, – усмехнулась старуха так, что кончик носа загнулся сильней.

Делать не чего. Я зажмурилась и отхлебнула из чашки. Ожидала какой-нибудь горькой дряни, но отвар оказался пряным, то ли мятным, то ли жгучим. С легким запахом валерианы и вполне терпимым.

По телу сразу растеклось тепло, голова очистилась, на душе полегчало, а все неурядицы показались пустыми и бестолковыми. Даже беготня по Преддвериям Ада и Рая теперь выглядят, как прогулка по парку в летний день.

Откинувшись на спинку стула, я вздохнула и поправила уголок простыни. Настырная тряпка все норовит свалиться и оставить меня перед старой ведьмой в дорогом, но все же, белье.

Голове стало жарко, но шляпу не сняла. Только сдвинула назад. Та, будто недовольная, что ее сместили с насиженного места, еще плотнее прижала волосы.

Ведьма внимательно наблюдала, как я вожусь с почти привычными аксессуарами. Когда я принялась обмахиваться ладонью, потому, что стало вдруг ужасно жарко, она прищурила левый глаз и спросила:

– А охранители твои где?

Я отерла пот со лба. На тыльной стороне ладони остались крупные капли.

– Сильный ваш ямайский перец, – проговорила я отдуваясь и быстро глянула на ватрушки. – А охранители у меня есть. Но они почему-то не слышат, когда надо.

– Гм, – нахмурилась старуха, снова покосившись мне за спину. – Странно. Все очень странно. Ты ешь давай, милыя. Ватрушки без перца. Самые обычные. С творогом.

Все мое существо только и ждало разрешения. Притупившимся умом успела подумать, что не ела с момента, как покинула квартиру.

В животе голодно заурчало, потом поймала себя на том, что запихиваю сразу две ватрушки в рот. Я видела довольный взгляд старой ведьмы. Где-то глубоко внутри шевелилось смущение за полное бескультурье, но остановиться не могла, чувствуя, как во рту тает нежнейший творог и хрустит на зубах поджаренная корочка.

Когда в желудке приятно потяжелело, я вытерла губы от крошек и подняла виноватый взгляд на старуху. Та, похоже, ничуть не смутилась моему чревоугодному порыву. Улыбается на удивление здоровыми зубами и хитро щурится.

– А вот скажи, милыя, – заговорила ведьма вкрадчиво. – Асмодей еще охраняет молоденьких?

Я кивнула и ответила:

– Да. Этот рогатый должен меня охранять. Только пропал. Самое время с собаками разыскивать.

Взгляд старой ведьмы стал мечтательным, она вздохнула и подперла подбородок кулаком. В это же время чайник поднялся в воздух, из носика, словно из трубы паровоза, вылетело белое облачко.

За ним в рядок выстроились чашки и блюдца. Чайник снова пыхнул паром, и вся процессия, под предводительством пузатого капитана, улетела в сторону очага.

Я проследила за тем, как посуда самостоятельно обмакнулась в небольшое ведерко с водой и повисла на крючках у этажерки. Чайник деловито опустился на камни рядом с котлом. Когда поленья затрещали, огонь разгорелся ярче, быстро высушив посуду.

– Ох, – выдохнула ведьма, глядя в потолок. – Были деньки моей молодости. Как сманивал проказник рогатый, как сманивал… Хорош, шельмец. Хорош.

Я вытаращила глаза на старуху.

– Вы темная?!

Губы ведьмы расползлись в жуткой ухмылке, нос, показалось, стал длинней. Она смахнула с плеча седую прядь и произнесла усмехнувшись:

– Нет, милыя. Не темная.

– Значит, светлая? – спросила я, облегченно выдыхая.

Она покачала головой.

– Опять не угадала. – произнесла она, улыбаясь еще шире. – Не светлая.

Я недоуменно вытаращилась на старуху, а в дальнем углу избы скрипнула постель. Дед перевернулся на правый бок, и теперь лежит лицом к нам. Он открыл глаза, физиономия недовольно скривилась.

Дед фыркнул и произнес раздраженно:

– Опять про демона своего прелюбодейского вспоминаешь? Не дури девке голову. Пущай за муж идет, детей рожает. А не ерундой этой вашей ведьмовской страдает.

Старуха обернулась, уперевшись ладонью в столешницу. Лица не видно, но почему-то уверенна – оно куда страшнее, чем секунду назад.

Ведьминские пальцы забарабанили какую-то мелодию, волосы всклочились и приподнялись, как юбка-солнце в вагоне метро, которая раздулась во время движения.

– Ты чегой-то, старый, разбухтелса? – спросила она строго. – Чем демон тебе не угодил, знаешь?

– Знаю-знаю, – пробурчал дед и закрыл глаза, складывая руки крест– накрест.

Но ведьму это не успокоило. Она сжала пальцы, ногти оставили неглубокие борозды в доске.

– А я тебе скажу, старый хрыч, в чем дело, – устрашающе произнесла старуха. – На него хочешь быть похож, да рожей не вышел. Будь благодарен, что вообще в ишака тебе не обратила. А будешь брюзжать, рот зашью, как двадцать лет назад на свадьбе дочки старосты. Тогда с тобой тоже помутнение приключилось. Помнишь?

Дед поежился, от лица отлила кровь, и он стал чем-то напоминать Германа. Тот все еще стоит и пялится в окно и двигает бровями, как романтическая душа. Он снова оглянулся и раскрыл рот, но я задергала рукой под столом, запрещая говорить.

– Помню, – недовольно прошептал дед и натянул одеяло на плечи.

Ведьма обернулась ко мне и положила обе руки на стол. На месте, где только что были борозды от ногтей, образовалось свежее дерево. Я вцепилась в края простыни, не зная, чего ожидать.

Уверенности в себе прибавилось после приручения растение-живоглота, и одурманивания оборотня. Но тягаться с опытной старой ведьмой, пока рано.

Она будто прочитала это в моих глазах. Другой бы польстило, но эта лишь по-матерински вздохнула и покачала головой. А я, пользуясь моментом, спросила:

– Извините конечно. Но… Мне все уши прожужжали инициацией и выбором стороны. Как вышло, что вы не темна и не светлая?

Старуха зыркнула зелеными, как молодая трава глазами, губы искривились в ухмылке.

– Что, не сказали? – спросила она. – Они любят так. Сначала задурят мозги, заставют выбрать сторону, бурократы. Одни подсылають демонов, другие – ангелов. Демон, чего уж, хорош. Честно скажу, больше таких шельмецов и не видала. Да и ангел такие медовые речи поет…

– Но вы не с теми, ни с другими, – проговорила я, желая поскорей услышать суть.

– Верно, – согласилась ведьма. – Я на границе. Я её охраняю. Есть лазейка, чтобы не принимать сторону.

Я выдохнула:

– Какая?

– Не знаю, – ответила старуха. – Оно само как-то открывается. Тут либо выбираешь, либо оно само… как-то. Но, слушай, милыя, на обряд тебе все равно надо. И поскорей. Больно не нравится мне твоя тень. Не пойму, чего такое, но не нравится. Мои пчелы за тобой приглядывают, но тень…

– Ваши пчелы?! – вырвалось у меня. – То есть, как… Это ваши пчелы?

– Мои, милыя, мои, – проговорила старуха довольно. – Они никогда не ошибаются. Только за годными приглядывают. И только годных слушают. Ты это запомни.

Мысли завертелись маленькими торнадо, я пыталась вспомнить все встречи с пчелами, за последнее время, но в голове все перепуталось.

– Значит, – только и смогла выдавить я, – вы тоже за мной следили?

Ведьма поморщилась.

– Мне что ль заняться больше не чем? – спросил она. – Не я. Пчелы. Когда ведьмы Круга засуетились, стали демонов и ангелов вызывать, я своим пчелам наказала. Коли годная ведьма, пущай приглядывают, помогают. А коли нет. Пущай Круг разбирается.

Я нервно сглотнула и поинтересовалась осторожно:

– Значит, вам все равно, какую я выберу сторону?

Старуха прыснула, всплеснув руками.

– Да хоть в дегте измажься, – сказала она смеясь. – Ведьмы Круга заставляют всех делать выбор. Да только умалчивают о важном.

– О чем?

– Сама поймешь, коли это твоя доля, – отозвалась ведьма. – Но пчелы не ошибаются. Они видят, чуют ту, которая могет силой распоряжаться. Но хватит языками болтать. На обряд все равно надо. Признать должны. Сразу за горами лежит Долина Ведьм. Мне туда путь заказан еще сто лет назад, потому как повздорила с тамошней старшей.

– О чем повздорили? – не удержалась я.

Ведьма махнула рукой.

– Да все из-за сторон. Тьма хотела меня, свет хотел меня, а я… – проговорила она многозначительно. – Хе-хе. Ты не перебивай.

В этот момент в дверь постучали. Я вздрогнула, старуха обернулась и раздраженно прорычала. И без того устрашающее лицо, исказилось озлобленной гримасой. Губы приподнялись, обнажив два ряда ровных белоснежных зубов. Волосы снова приподнялись и зашевелились, словно щупальца морского бога из скандинавского фольклора.

Дед приподнялся на локте, чтобы можно было видеть происходящее за окном. Затем бросил победный взгляд на старуху, мол, я же говорил – не доведет до добра твоя вечная ведьмовщина. Но когда в него полетела корзина с ватрушками, едва успел прикрыться одеялом.

Герман с обреченным видом отплыл от окна. Пальцы пригладили взъерошенную шевелюру, он проговорил расстроено:

– Именно это я и пытался сообщить. Там три человека. У одного керосиновая лампа, у другого ружье. Тот, что впереди всех – без ничего. Но лицо мне не нравится.

Ведьма строго зыркнула на призрака, тот вжал голову в плечи и шмыгнул мне за спину.

– Надо было настырней пытаться, – процедила она.

– Так я ж… – начал оправдываться Герман, но старуха резко махнула рукой.

– Молчи уж, – сказала она. Затем прокричала: – Какую нечисть средь ночи сюда занесло?

За дверью зашуршало, послышались приглушенные голоса. Если верить Герману, на пороге стоят три здоровенных лба, но врываться в избу не решаются. У одного даже ружье. Значит, ведьму не просто боятся, а очень боятся.

После минутного совещания из-за двери раздалось:

– Там у сыровара корова подыхает. Единственная кормилица. Если издохнет – семья по миру пойдет.

– А я причем? – гаркнула ведьма.

– Удержи ее, – попросил тот же голос. – Всем известно, ты можешь.

Ведьма скривилась и бросила:

– Я вам не лекарша.

– Заговори, – взмолились за дверью. – До конца жизни молоком и сыром снабжать будут.

Брови старухи задумчиво сдвинулись, она причмокнула губами, словно пробовала сказанное на вкус. Волосы перестали шевелиться и теперь спокойными прядями лежат на плечах.

Она вдруг резко обернулась ко мне и схватила за руку. Я вздрогнула и хотела выдернуть, но цепкие пальцы старой ведьмы впились в кожу. Глаза сверкнули изумрудным блеском, в них мелькнуло то ли безумие, то ли участие.

– Ежели тебя тут увидят, – проговорила она на одном дыхании, – беды не оберемся. Мне-то без разницы, я и так наполовину… там. А ты обряд не прошла. Хватай мою метлу и вылетай в дымоход. Но только клони полет сразу за дом, чтоб у крыльца тебя было не видать. А коли по кругу пойдешь, держи курс на ущелье, где река течет. Тебе на ту сторону гор надо. В долину. Там ищи трех главных ведьм.

Когда услышало, что снова придется управлять метлой, к тому же чужой – меня затрясло, от осознания, что снова придется куда-то нестись, в груди ухнуло.

– А вы? – спросила я нервно.

– Чего я? Я старая, на метле неудобно. В ступке полетаю.

– С-спасибо, – произнесла я заикаясь.

Ведьма отмахнулась.

– Не благодари. Ты пока дитя. Детей надо защищать. Любых.

Я захлопала ресницами, не зная, что говорить, когда просят не благодарить. В дверь снова затарабанили. В этот раз настойчивей.

– Да погодите вы! – заорала ведьма. – Не одетая я! Хотите зреть голую струшенцию?

За дверью послышалось дружное «нет». Ведьма с удивительной для такого возраста проворностью спрыгнула со стула и прошаркала к сундуку. Крышка со скрипом открылась, ведьма наклонилась и несколько секунд там ковырялась. Затем с победным кряхтением выпрямилась и резко развернулась.

В руках короткое черное платье с отрезной юбкой-солнцем. Рукава длинные, зато вырез – срамота одна. Глубокий, с перемычкой из черных камешков.

– Надевай, милыя, – сказала ведьма и бросила мне платье. Оно послушно пересекло избу и легло передо мной на стол. – Негоже такой красавице в простыне ходить. Это платье заставило Асмодея рога полировать и даже цветы дарить. А демоны, заешь ли, этим не славятся.

Я с опаской покосилась на фривольное платье.

– В таком наряде, перед Асмодеем щеголять, – прошептала я, – У него слюни до колен отвиснут.

– Пускай отвиснут, – хмыкнула старуха. – Но в простыни совсем непотребно ходить.

Как каторжница, я поднялась из-за стола. Герман пялится на меня прозрачными глазами. В них смущение и ожидание. Пришлось пальцем приказать ему, чтобы отвернулся и не глазел на бесплатный стриптиз.

Призрак досадно вздохнул и развернулся лицом к очагу. Убедившись, что не подсматривает, я бросила короткий взгляд на деда. Тот до сих пор с головой накрыт одеялом и, видимо, в ближайшее время вылезать не планирует.

С неохотой размотав с себя простынь, под молчаливым контролем старой ведьмы, я влезла в платье. Материал мягкий, приятный к телу. Даже шелк ему уступает.

Но вырез оказался глубже, чем предполагала. Кричаще вульгарный, а перемычка между краями сдавливает грудь, и она выглядит как у томных красавиц из фильмов, что ходили в кринолиновых платьях.

Зато старуха одобрительно закивала и ухмыльнулась, словно сама облачилась во фривольный наряд и сейчас пойдет соблазнять демонов. Затем она прошлась в угол, цапнула метелку и приблизилась, как злорадная туча.

Сунув мне черенок, проговорила:

– Метла давно не лётана. Да и помело все истерто. Может отказать на полдороги. Так что лети по низу.

С этими словами она развернула меня за плечи и толкнула к очагу. В голове пронеслись жуткие мысли. Само понимание, что сейчас добровольно окажусь в топке с золой и угарным газом оптимизма не прибавило.

С нервной дрожью во всем теле, перекинула ногу и подалась вперед. Послушная метла тут же пошла вверх, впиваясь черенком в причинное место. Я простонала и еще сильней наклонилась вперед, чтоб хоть как-то уменьшить дискомфорт.

Старая ведьма странно хихикнула.

– Учись радоваться тому, что есть, – бросила она. – Призрак у меня пока останется. Если будет нужен, заберешь. Сейчас тебе он только мешаться будет.

Метла медленно поплыла к очагу, котел самостоятельно снялся с крючка и отплыл в сторону. Пламя приглушилось, даже дым расступился.

Когда я начала медленно вползать в дымоход, из избы достался приглушенный голос старухи:

– Ах, вот еще что. Если выберешь сторону – ко мне не обращайся.