Глава 18

Утро встретило меня ядом в вине. Я почувствовала это сразу, как только губы коснулись краёв кубка. Горький привкус, который не должен был там быть. Металлический послевкус, знакомый каждому, кто когда-либо имел дело со смертью. Я поставила кубок на стол, не сделав глотка, и посмотрела на подавшего его слугу. Есть способы убить человека мечом. А есть способы убить его доверием. — Кто готовил завтрак? — спросила я спокойно, словно обсуждала погоду. Слуга — молодой паренёк, ещё не научившийся лгать профессионально — побледнел и начал заикаться. — Я... то есть... кухарка, княжна... как всегда... — Как всегда, — повторила я задумчиво. — Значит, кто-то решил изменить рецепт. Предательство имеет свой почерк. И когда видишь его однажды, начинаешь узнавать везде. Владимир Молодой сидел за столом напротив, с тарелкой каши перед собой. Не тронутой. Интересно. Очень интересно. Его глаза метались между мной и кубком, как у загнанного зверя. — Княжна, — сказал он быстро, слишком быстро, — может, стоит отложить завтрак? Сегодня важный день, нервы... — Нервы? — Я улыбнулась, и улыбка была острее ножа. — У меня прекрасные нервы, Владимир. А вот у тебя, кажется, проблемы. Страх — плохой советник. Особенно когда нужно выглядеть невинным. Дверь распахнулась, и в зал вошёл Ярослав Ясный. Спокойный, собранный, с лицом человека, который только что принял трудное, но правильное решение. В руках у него был небольшой флакон. — Варвара, — сказал он торжественно, — прости этого мальчика. Он действовал по моему приказу. Благородство предателя всегда выглядит особенно отвратительно. Владимир вскочил из-за стола, опрокидывая стул. — Ярослав Ясный, что ты... — Молчи, — отрезал старый боярин. — Время лжи прошло. Он подошёл ко мне, держа флакон, как священный реликварий. — Это противоядие, — сказал он. — От яда, который был в твоём вине. Яд, который приказал подсыпать я. Иногда спасение приходит от тех, кто тебя предавал. И это самое горькое спасение из всех возможных. Я взяла флакон, но не стала пить сразу. Смотрела на Ярослава, изучая каждую морщину на его лице. — Почему? — спросила я. — Почему сначала яд, а потом противоядие? — Потому что я старый дурак, — ответил он с горькой усмешкой. — Потому что пытался спасти тебя единственным способом, который знал. Есть спасение через бегство. А есть спасение через смерть. И иногда второе кажется более милосердным. — Объясняй, — приказала я. Ярослав сел в кресло, как будто возраст вдруг навалился на него всей тяжестью. — Твердослав не собирается драться честно, — сказал он. — У него там сотня лучников. Скрытых в лесу. Как только ты появишься на поле — превратят в решето. Честь — роскошь, которую могут позволить себе только мёртвые. — И? — И я подумал... — Голос старика дрогнул. — Подумал, что лучше ты умрёшь здесь, в своей постели, чем там, изрешечённая стрелами, на потеху врагам. Владимир стоял между нами, бледный, как полотно. — Княжна, я не знал... он сказал, что это снотворное... что нужно просто усыпить тебя, чтобы не пошла на поединок... Наивность — это болезнь, которая лечится только болью. Я встала, подошла к окну. За стеклом виднелось поле у Старого Дуба. Место, где через несколько часов должен был состояться поединок. Место, где Твердослав ждал меня с сотней убийц. — Значит, ты всё-таки решил меня спасти, — сказала я, не оборачиваясь. — Попытался, — признал Ярослав. — И снова всё испортил. Дорога в ад вымощена благими намерениями. А дорога в рай — правдивыми признаниями. Я повернулась к ним. К старому предателю, который в последний момент попытался стать защитником. К молодому идеалисту, который чуть не стал убийцей. К двум мужчинам, которые думали, что знают, что для меня лучше. — Владимир, — позвала я. Он подошёл, дрожащий, готовый упасть на колени и просить прощения. — Да, княжна? Я взяла его лицо в ладони. Молодое, открытое, честное лицо. Лицо человека, который всё ещё верил в справедливость мира. — Ты любишь меня? — спросила я тихо. Он кивнул, не в силах говорить. — Тогда поцелуй меня, — сказала я. — Последний раз. Есть поцелуи от страсти. Есть поцелуи от любви. А есть поцелуи прощания. Он поцеловал меня неумело, отчаянно, как тонущий хватается за спасательный круг. В этом поцелуе была вся его юность, вся его преданность, все его несбывшиеся мечты. Я отвечала, зная, что это жестоко. Зная, что даю ему то, что потом отберу. Иногда самая большая жестокость — дать человеку то, чего он хочет, прежде чем забрать всё остальное. Когда мы оторвались друг от друга, в его глазах читалась надежда. Глупая, наивная, трогательная надежда. — Теперь уходи, — сказала я мягко. — И никогда не возвращайся. — Что? — Он не понял. — Княжна, я... — Ты предатель, — объяснила я терпеливо. — Не важно, по какой причине. Не важно, кого ты хотел спасти. Ты попытался меня отравить. А за это полагается смерть. Намерения не оправдывают поступки. Добрые намерения тем более. Лицо Владимира исказилось от боли. — Но я же... я же не хотел... — Знаю, — согласилась я. — Именно поэтому ты уходишь живым. Но если я увижу тебя снова — убью. Без разговоров. Без объяснений. Милосердие — это когда убиваешь быстро. Великодушие — когда не убиваешь вообще. Владимир стоял, открыв рот, как рыба, выброшенная на берег. — Ты не можешь... я же люблю тебя... — Я знаю, — повторила я. — И именно поэтому это так больно. Любовь без взаимности — это яд медленного действия. Он убивает не сразу, но обязательно убивает. Он ушёл, шатаясь, как пьяный. Не оглядываясь. Понимая, что возврата нет. Что мост между нами сгорел дотла, и на пепелище ничего не вырастет. Я осталась наедине с Ярославом. Старый предатель и молодая мстительница. Два человека, которые слишком много знали друг о друге, чтобы притворяться. — И что теперь? — спросил он. — Теперь ты рассказываешь мне всё, — ответила я, садясь напротив. — Сколько у Твердослава людей. Где они спрятаны. Какой у него план. Информация — это оружие. А бывший враг может стать лучшим источником информации. Ярослав рассказывал долго, подробно. О сотне лучников в лесу. О ловушках на поле. О том, что поединок — всего лишь приманка для публичной казни. — Он хочет, чтобы народ увидел твою смерть, — объяснил старик. — Чтобы понял: сопротивляться бесполезно. — Понятно, — кивнула я. — А император в курсе? — Император всё организовал, — признался Ярослав. — Это его план. Твердослав — только исполнитель. Когда узнаёшь, кто твой настоящий враг, всё становится на свои места. Я встала, прошлась по комнате. Планы рождались и умирали в моей голове. Один за другим, как искры от костра. — Ярослав, — сказала я наконец. — У меня есть для тебя последнее задание. — Слушаю. — Скачи к Твердославу. Скажи ему, что я приму вызов. Что приду одна, без оружия, готовая к честному поединку. Ложь, поданная красиво, может быть вкуснее правды. — Ты с ума сошла? — ахнул старик. — Я же тебе объяснил... — Объяснил, — согласилась я. — А я объясню ему, что значит недооценивать Медведскую. Самая большая ошибка охотника — думать, что знаешь, как поведёт себя зверь. Когда Ярослав уехал с моим посланием, я осталась одна. Одна с планом, который был безумием. Или гениальностью. Грань между ними тонка, как лезвие ножа. Мстислав нашёл меня в оружейной, где я проверяла скрытые клинки. — Владимир ушёл, — сообщил он. — Видел, как уезжал. Плакал. — Хорошо, — ответила я, не поднимая глаз от оружия. — Жестоко. — Справедливо. — Я взглянула на него. — В войне нет места сентиментальности. Жестокость и справедливость часто идут рука об руку. И это самые тяжёлые шаги. — А что с Ярославом? — Ярослав получил последний шанс искупить вину, — объяснила я. — Если воспользуется им правильно — останется жив. — А если нет? Я улыбнулась. Хищно, обещающе. — Если нет — станет примером для других предателей. Прощение нужно заслужить. А искупление — оплатить. Мстислав подошёл ближе, обнял меня со спины. — Я иду с тобой, — сказал он в волосы. — Нет. — Варвара... — Нет, — повторила я твёрже. — Это мой бой. Моя месть. Моя ответственность. Есть битвы, которые нужно выиграть вместе. А есть те, которые можно выиграть только в одиночку. — Тогда поцелуй меня, — попросил он. — На удачу. Я повернулась в его объятиях, посмотрела в глаза. В них читались любовь, страх, гордость. Всё то, что чувствует мужчина, отпуская женщину на войну. Есть поцелуи обещания. А есть поцелуи прощания. И самые страшные — те, которые могут быть и тем, и другим. Мы целовались долго, жадно, как будто пытались напитаться друг другом на всю оставшуюся жизнь. В этом поцелуе была вся наша история. Встреча, борьба, принятие, любовь. — Вернись, — прошептал он, когда мы оторвались друг от друга. — Обещаю, — ответила я. — Живой или мёртвой, но вернусь. Обещания перед боем — самые честные. Потому что дают их те, кто может их не выполнить. А в это время, в замке Твердослава, проходило совещание. Последнее совещание перед казнью. Князь, его советники, присланные императором офицеры — все обсуждали детали завтрашнего представления. — Лучники готовы? — спрашивал Твердослав. — Готовы, — отвечал капитан. — Сто человек. Лучшие стрелки империи. — Она не выживет? — Не выживет, — заверил капитан. — Даже если будет в звериной форме. Уверенность — хорошая вещь. Жаль только, что она так часто оказывается самообманом. Император Святослав, получив донесение о согласии Варвары на поединок, позволил себе улыбнуться. Редкую, холодную улыбку победителя. — Гордость, — пробормотал он, глядя на карту. — Всегда губит самых сильных. Но иногда то, что кажется гордостью, оказывается расчётом. А то, что кажется глупостью — мудростью. Рассвет приближался. Последняя ночь перед битвой подходила к концу. И никто из игроков не знал, что на поле у Старого Дуба завтра произойдёт не казнь. Произойдёт резня. Но совсем не та, которую планировали.