Глава 15

В себя я приходила долго и мерзко, будто меня не просто оглушили, а утопили в чем-то густом, вязком и химически-сладком, а потом с неохотой вытащили обратно, решив, что умирать мне пока рановато. Сначала вернулся звук — далекий и приглушенный, как если бы мир вокруг остался за какой-то толстой стеной. Где-то гудело, скрипело, хлопало. Незнакомый и непонятный мне мир жил своей жизнью и совсем не интересовался тем, очнулась я или нет.

Потом пришла тяжелая и тупая боль с мерзкой пульсацией в виске и затылке. От одной попытки приоткрыть глаза меня тут же накрыло такой волной тошноты, что пришлось зажмуриться снова и пару раз судорожно сглотнуть.

Я осторожно подняла руку ко лбу, но движение оборвалось на середине, потому что тело отозвалось каким-то чужим, металлическим рывком.

Сон слетел с меня сразу.

Я распахнула глаза и некоторое время просто лежала, глядя в потолок и пытаясь понять, что именно не так. Комната медленно выплывала из мутного тумана, детали становились четче, боль — терпимее, а паника, наоборот, все яснее и яснее. Тогда я приподнялась на локтях, повернула голову и увидела цепь на ноге.

Тяжелый металлический браслет обхватывал щиколотку так плотно, что между кожей и холодным железом почти не оставалось зазора. От него к основанию кровати уходила толстая цепь, чьи звенья тускло поблескивали в рассеянном утреннем свете. Я машинально дернула ногой, и комната сразу же наполнилась неприятным, унизительным лязгом.

— Господи... — прошептала я и поняла, что голос у меня сел, будто я всю ночь кричала.

Села я не сразу. Голова отозвалась вспышкой боли, перед глазами поплыли бледные пятна, мир качнулся, и на секунду мне всерьез показалось, что меня сейчас вывернет прямо на белоснежное покрывало. Но постепенно дурнота отпустила, и я смогла оглядеться по сторонам уже внимательнее.

Комната была красивой — видно, что вложено в нее было денег больше, чем во всю мою квартирку. Однако за всей дороговизной интерьера не чувствовалось ни уюта, ни присутствия в этой комнате человеческой жизни. Стены были выкрашены в холодный серо-голубой цвет. Гладкий, без единой трещины, без единого следа времени, словно их обновляли каждый раз перед приездом новых пленниц. На полу лежал светлый ковер с длинным ворсом, мягкий и дорогой на вид, но под моими босыми ступнями он не ощущался уютным.

Огромная кровать с высоким мягким изголовьем молочного цвета, на которой я очнулась, была застелена белым бельем без складок. У окна висели тяжелые темные шторы — настолько плотные, что ими можно было задушить не только солнечный свет, но и саму мысль о том, что снаружи существует жизнь. На комоде стояла ваза с идеальными белыми орхидеями без запаха. В углу разместилось кресло с накинутым пледом, на столике рядом — лампа, стопка журналов и графин с водой. Все это выглядело так, будто меня не похитили, а пригласили отдохнуть в дом какой-нибудь очень богатой женщины, которая на досуге листает интерьерные каталоги и заказывает на все, что ей там приглянулось.

От всего этого роскошества простая цепь казалась еще омерзительнее. Она разрезала комнату пополам, заставляя очень четко ощутить свое положение — я здесь не на отдыхе, я пленница.

Я спустила ноги с кровати и встала. Колени подогнулись, но я удержалась, цепляясь рукой за край матраса. Щиколотка заныла, когда звенья потянулись за мной по ковру. Я сделала шаг, потом еще один, прислушиваясь к их длине и к собственному дыханию, которое становилось все более нервным.

Справа от кровати, за широкой декоративной перегородкой, обнаружилась ванная зона. Не ванная комната в нормальном, человеческом понимании, а именно зона, выставленная напоказ, словно мое право на стыд здесь отменили за ненадобностью. Душевая кабина из прозрачного стекла. Белая ванна на ножках. Раковина, зеркало, полка с полотенцами, какие-то баночки и склянки. Туалет был там же, в углублении за мраморной стенкой, но никакой двери, никакой возможности закрыться, отделиться, отгородиться не существовало. Похоже, тому, кто придумал это помещение, очень нравилась мысль, что даже в самых унизительных мелочах у тебя не будет выбора.

Я дошла до входной двери и тут же уткнулась в границу своей свободы.

Не буквально, конечно. До самой двери цепь не дотягивалась примерно на полтора шага. Если вытянуться всем телом вперед и тянуть носок до боли, можно было бы почти коснуться ручки. Почти. Этой разницы хватало, чтобы смысл происходящего стал предельно ясным. Я могла ходить по комнате, пользоваться ванной, спать, смотреть в окно, пить воду, разглядывать цветы, но не могла даже дотронуться до двери. Да уж кто-то похоже очень тщательно и со вкусом рассчитал именно такое расстояние.

Я проверила это еще раз, потом еще. На третий раз браслет так сильно впился в ногу, что я зашипела от боли и отступила назад.

— Суки, — выдохнула я уже громче и прижала ладонь к виску, потому что от злости боль снова прострелила голову.

В памяти медленно, будто сквозь грязную воду, всплывали последние события. Аэропорт. Кофейня. Круассан. Люди в форме. Моя глупая шутка про загранпаспорт. Вспышка боли. Темнота.

Я стояла среди этой красивой чужой комнаты и все еще не понимала главного — где я вообще находилась.

Ответ пришел быстрее, чем я успела придумать десяток худших вариантов.

За дверью послышались шаги. В мою новую опочивальню шло несколько человек.

Я резко обернулась.

Дверь открылась, и в комнате показалась… Девушка?

Нет, не просто девушка, а невероятно красивая девушка. Высокая, тонкая, с идеально прямой спиной и длинными темными волосами, собранными так, будто ни один ветер мира не имел права к ним прикасаться. На ней была кремовая блузка из чего-то явно очень дорогого, узкая юбка, тонкие каблуки и выражение лица, которое говорило, что всем остальным вокруг следует немедленно почувствовать себя случайной грязью на подошве ее туфель.

За ней вошли двое широкоплечих бугаев в черном и какой-то странный, совсем не похожий на бандита мужчина в светлом костюме. Худощавый, сухой, с вытянутым лицом и внимательным взглядом.

Девушка остановилась на расстоянии, с которого я физически не могла бы до нее дотянуться. Очень предусмотрительно, дамочка! А то я и в морду твою идеальную вцепиться могу.

Она оглядела меня с головы до ног. Задержалась на помятой футболке, спутанных волосах, синяке на щеке и босых ногах. Ее губы чуть дрогнули, и она что-то произнесла по-испански. Голос у нее оказался красивый, низкий, но тон был таким, что перевод мне был в целом уже не нужен.

Худощавый сделал шаг вперед и перевел ровным, почти безэмоциональным голосом:

— Сеньорите было любопытно взглянуть на женщину, ради которой дон Николас отказался от нее. Она ожидала увидеть красавицу. А не... Это.

Он замолчал, словно сам понял, что последнее слово звучит слишком уж по-детски мерзко, но исправлять не стал.

Я посмотрела на нее, потом на него. И почувствовала, как в груди поднимается знакомое раздражение. Страх, конечно же, никуда не делся, но к нему примешалась злость, а злость в моем случае обычно работала лучше любого успокоительного.

— Передайте сеньорите, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал лениво, а не сорвано от страха. — Что если он когда-то вообще собирался на ней жениться, то у Николаса, похоже, либо вкус на женщин сильно хромает, либо зрение подводит.

Переводчик едва заметно моргнул. Кажется, он не ожидал, что пленница на цепи начнет отвечать в подобном тоне. Но все же перевел.

Девушка вспыхнула так быстро, словно я плеснула ей в лицо кипятком. Она шагнула вперед, бугаи тут же напряглись, а я почти обрадовалась: может, сейчас она подойдет ближе и я хотя бы попытаюсь оттаскать ее за волосы. Эта мысль была, конечно, не самой конструктивной, зато очень утешительной.

Она резко заговорила, но на этот раз быстрее и жестче. Худощавый даже не сразу смог вклиниться.

— Сеньорита спрашивает, понимаете ли вы, с кем вообще говорите.

— Пока нет, — честно ответила я. — Но давайте попробуем угадать. Оливия? Нет? Эмма? Опять мимо? София? Люсия? Изабелла? Паула? Альба?

Каждое имя я произносила отдельно, по одному, будто перебирала бусины на четках. Девушка с каждым новым именем бледнела и наливалась яростью все сильнее. На “Альбе” она уже не выдержала и практически взвизгнула имя сама, не дожидаясь перевода, хотя вряд ли он вообще тут был ей нужен.

— ¡Mariana! — выкрикнула она с таким возмущением, будто я обязана была заранее знать это имя из учебника по великой трагической любви. — ¡Me llamo Mariana!

Переводчик устало прикрыл глаза на секунду, словно ему все это уже надоело. Или он не первый раз участвовал в таких грязных делишках?

— Сеньориту зовут Марианна.

Я широко распахнула глаза, искренне удивляясь, но все же не могла не дать себе возможности съязвить.

— Да? Никогда не слышала от Нико такого имени.

На этот раз переводчик даже не успел вмешаться. Марианна все поняла по моему тону, по лицу, по насмешке, которой я уже не пыталась скрыть. И если бы взглядом можно было вспарывать кожу, я бы сейчас стояла перед ней уже без грудной клетки.

Она заговорила снова, быстро, резко, не отрывая от меня глаз. Худощавый переводил сразу по мере того, как она выплевывала фразы:

— Она говорит, что была невестой дона Николаса. И если бы он сразу сделал то, что должен, если бы послушал ее и отдал флешку ее отцу, ничего этого не произошло бы. Вас бы никто не тронул. Вы бы и дальше жили в своей... — переводчик запнулся, явно пытаясь подобрать менее унизительное слово, но Марианна резко повторила, глядя на него. Он нехотя продолжил: — … В своей поганой России.

Последние слова щелкнули у меня в голове, как неудачно вставшая деталь мозаики.

Я не ответила сразу. Не потому, что нечего было сказать, а потому, что весь смысл ее фразы добрался до меня только через пару секунд.

Дальше жили бы в своей поганой России.

Дальше.

Жили бы.

В своей России.

Я резко обернулась к окну.

Сил после этой дряни, которой меня явно накачали, почти не было. Руки дрожали, ноги оставались ватными, голова кружилась так, что комната слегка качнулась перед глазами, но я все равно дошла до штор, вцепилась в них обеими руками и с трудом, со злостью, почти повиснув на ткани, отдернула в сторону.

Свет ударил в глаза. Я невольно зажмурилась. А когда открыла их, сердце на секунду просто перестало биться.

За окном был не Ижевск.

За окном был не какой-то безликий пригород.

Передо мной лежал… Чикаго?

Он не нуждался в пояснениях. Ни в подписи, ни в голосе за кадром. Огромный, стеклянный, чужой, уверенный в себе, как все большие города, которые знают, что они важнее человеческих трагедий. Вдали поднимались башни, ближе тянулись прямые улицы, поблескивала вода, над крышами висело бледное небо. Все это я видела только на фотографиях, в новостях, в чужих рассказах, но ошибки быть не могло.

Меня вывезли в Чикаго.

Я стояла, уткнувшись ладонью в холодное стекло, и дышала так, будто до этого несколько минут бежала. Где-то за спиной продолжала говорить Марианна. Переводчик, кажется, тоже что-то произнес. Но я уже не слышала слов. В ушах гудела кровь.

— Нравится вид? — донеслось до меня по-русски уже от переводчика.

Я медленно повернулась.

— Передайте своей сеньорите, — сказала я очень тихо, потому что только на такой громкости сейчас могла удержать голос от дрожи. — Что если она считает Чикаго своим преимуществом, то она либо дура, либо совсем не поняла, с кем связалась. Это родина Нико. Если она мне что-то сделает, то Нико найдет ее и разорвет на куски.

Переводчик внимательно посмотрел на меня. Что-то в его лице изменилось — не уважение, конечно, но, возможно, интерес. Он перевел. Марианна выслушала и вдруг так зло прищурилась, что стала похожа не на дорогую женщину, а на испорченную девчонку, которой впервые в жизни не дали игрушку.

Она сказала короткую фразу, развернулась и пошла к двери.

— Сеньорита желает вам приятно провести время, — сухо сообщил переводчик и вышел следом.

Дверь хлопнула.

Я осталась одна.

Наверное, в этот момент я должна была заплакать. Сесть на ковер, обнять себя руками и наконец позволить себе истерику. Мне для этого даже повод был выдан роскошный: чужой город, цепь на ноге, безумная бывшая невеста моего мужа, окно с видом на Америку и полное отсутствие понимания, что будет дальше.

Но вместо слез ко мне пришла злость. Такая тихая, тягучая, опасная злость, от которой внутри вдруг становится очень ясно.

Меня увезли в Чикаго.

Значит, Нико тоже здесь.

И если эта чокнутая думает, что похищение его жены в его же городе закончится для нее чем-то хорошим, то у меня для нее были очень плохие новости.

Сколько я там провела — сутки, двое, трое — я поначалу не понимала вовсе. Время в такой комнате растягивалось и теряло форму. Утро отличалось от вечера только тем, с какой стороны ложился свет на ковер. Еду мне приносили молча. Иногда это делала смуглая женщина лет сорока с сухим лицом и глазами, в которых читалась обреченная привычка не вмешиваться. Иногда — один из охранников. Марианна появлялась не каждый день, но слишком часто для чужой бывшей невесты, которая, по идее, должна была уже давно заняться чем-то более достойным, чем пытаться испортить мне жизнь.

Меня не били, не ломали, не жгли сигаретами и не подвешивали под потолком, если это вообще можно считать удачей. Но Марианна, как быстро выяснилось, прекрасно умела мучить иначе.

Ее метод был похож на работу с плохо заведенным механизмом: она давила на одну и ту же кнопку, ожидая, что в какой-то момент внутри что-то треснет. Переводчик садился напротив и спокойно, почти равнодушно, возвращал меня к одним и тем же трем темам: что говорил Нико дома, с кем связывался, не называл ли имен. Я отвечала правду — что ничего не знала. Тогда Марианна делала вид, что не расслышала. И через паузу — снова те же вопросы, те же интонации. Будто заело пластинку.

Самым страшным было не содержание этих допросов. Я могла повторять “не знаю” хоть сто раз. Страшным становился ритм. Когда одни и те же слова врезаются в тишину каждые двадцать минут, мир вокруг теряет смысл. Начинаешь забывать, который час. Перестаешь понимать, был ли этот разговор на самом деле или ты просто прокручиваешь его в голове в сотый раз. Они превращали реальность в мятый лист бумаги, который перегибали по одной и той же линии, пока он не начинал рваться.

Марианна могла зайти поздно ночью только затем, чтобы включить верхний свет, сесть в кресло и полчаса молча смотреть на меня, пока я лежала на кровати и делала вид, что мне все равно. А потом вдруг — снова тот же вопрос: “Когда он последний раз говорил о семье Барраган?”. И этот противный взгляд. Она ждала. Будто если спросить в двадцатый раз, ответ изменится волшебным образом.

Иногда она говорила по-испански долго, зло и почти вдохновенно, а переводчик, будто издеваясь дополнительно, передавал только суть: что я случайность, что Нико быстро устанет, что ради клана никто не ставит на карту все из-за женщины, которую знает без году неделю. Но эти слова уже не ранили. Ранила сама конструкция — этот бесконечный, механический, уничтожающий повтор, из-за которого ты начинаешь сомневаться даже в собственном “я”.

В такие моменты мне хотелось не спорить, а просто вцепиться ей в лицо.

Один раз она прислала парикмахершу, чтобы мне “привели голову в порядок”. Я на нее посмотрела и спокойно сказала, что вырву этой бедной женщине руку вместе с расческой, если она подойдет ко мне ближе. Ее идея умерла, не успев претвориться в реальности. Марианна потом орала где-то за дверью минут десять, а я сидела на кровати и чувствовала себя почти счастливой.

Но меня интересовала не только она сама по себе, но и ее странный переводчик.

Не потому, что он делал что-то ужасное. Скорее, наоборот. Он был слишком сдержан и не говорил лишнего. Я понимала, что иначе его бы уже заменили на кого-то более смышленого и умеющего держать язык за зубами. Каждый раз, когда он переводил наши с Марианной перепалки, я видела сочувствие в его глазах.

Однажды, когда Марианна уже выходила, он вдруг задержался в дверях и, не глядя на меня, сказал по-русски:

— Вам лучше не провоцировать ее.

— Поздновато для таких советов, — ответила я.

Он слегка повернул голову и цокнул языком.

— Вы не понимаете, насколько жестокую ошибку вы совершаете, ведя себя, как ребенок, — сказал он и вышел за дверь.

После этого разговора я перестала воспринимать его просто как мебель при хозяйке. Он явно был в доме не только для того, чтобы переводить колкости из одного языка в другой. И явно принадлежал к ее клану не один день.

От скуки я начала прислушиваться к происходящему за стенами.

Слух стал моими глазами. Я уже понимала, сколько человек за моей дверью, слышала, когда Марианна приезжала к воротами. Слышала, как разговаривала во дворе по телефону женщина, что приносила мне еду. Когда в доме начинался съезд бандюганов, что удерживали меня здесь. Кто-то постоянно приезжал, кто-то уезжал.

Так я поняла, что в какой-то момент в доме появился еще один мужчина. Он приходил только тогда, когда Марианна отсутствовала.

Сначала я услышала его голос. Низкий, спокойный и с мягкой хрипотцой. Почему-то мне казалось, что он отличался от остальных, хотя я не понимала ни слова. Он разговаривал с кем-то в коридоре коротко и уверенно, без лишней суеты.

Мужчины что-то ему грубо отвечали. Потом его голос звучал снова. А затем наступала удручающая тишина. Я подошла к окну, наблюдая, как незнакомый мне мужчина садится в дорогую машину. Перед этим он поднял глаза и пробежался взглядом по окнам. Я отскочила в сторону, не зная, хорошо ли, что он меня ищет, или нет.

Позже, уже вечером, дверь в мою комнату открылась — на пороге появился он.

Я узнала его, конечно. Высокий мужчина лет тридцати с небольшим, светловолосый, широкоплечий, с очень спокойным лицом и внимательными глазами, которые слишком быстро отметили и цепь на моей ноге, и синяк на щеке, и браслет, натирающий кожу почти до крови. За ним стоял охранник.

— Ты еще кто? — спросила я сразу.

Охранник что-то бросил по-испански. Мужчина не ответил ему. Он прошел внутрь, остановился у кресла и окинул комнату быстрым взглядом, как будто запоминал ее планировку.

Я уже хотела повторить вопрос резче, но он посмотрел на меня пронзительным взглядом, от которого внутри все заледенело. А потом он спокойно развернулся и вышел, ничего не сказав.

На следующий день после его появления в доме началась нервная суета.

Телефоны звонили чаще обычного. Марианна не появлялась. Охранники говорили громче, чем обычно. Дважды кто-то спорил в коридоре. Один раз — так близко к двери, что я различила имя Николаса в их разговоре.

К вечеру мне принесли не ужин, а одежду: джинсы, темную толстовку и кроссовки.

Я сразу напряглась.

— Зачем это? — спросила я женщину с подносом, но она, как всегда, промолчала.

Через двадцать минут за мной пришли.

Цепь с щиколотки сняли. Не навсегда, конечно, а потому что на руки тут же надели пластиковые стяжки. Я не удержалась и спросила, не считают ли они все это уже перебором, как будто я побегу куда-то, видя пистолеты у них в кобурах. Но мне никто ничего не ответил, что вообще неудивительно в такой ситуации. Вряд ли они за эти несколько дней выучили русский.

Меня вывели из комнаты.

Первый шаг за порог показался почти ударом. За эти дни я уже успела начать ненавидеть стены своей клетки, но, когда дверь открылась, за ней все равно оказался такой же вычурный коридор.

Он тянулся вдоль целой линии комнат. Весь невероятно богатый — темное дерево, картины, узкие бра и толстый ковер, в который бесшумно проваливались шаги. Дальше была лестница вниз, широкий холл, окна в пол и где-то вдали — отблеск уличных фонарей. Дом был огромный, но безвкусно роскошный и неуютный.

Меня вели двое. Один держал за локоть, второй шел позади. Внизу я увидела Марианну. Она резко обернулась ко мне. Наши взгляды встретились, и я поняла, что ей не нравится происходящее. Более того… Она выглядела немного испуганной.

И это меня неожиданно приободрило: значит, у этой курицы все идет не по плану.

Меня толкнули в спину, чтобы я продолжила движение, но когда я была уже почти у конца лестницы, в доме погас свет.

Темнота накрыла нас мгновенно. Где-то наверху кто-то вскрикнул. Один из охранников выругался. В холле грохнуло что-то тяжелое, и почти сразу за этим пронзительно завыла сигнализация.

У меня внутри все сработало быстрее, чем я успела подумать над своими действиями более разумно: я со всех ног рванула вперед.

Локоть выскользнул из чужих пальцев, мужчина потерял меня в темноте. Я налетела плечом на перила, больно ударилась, но удержалась, перескочила две последние ступени и побежала туда, где, как мне казалось, был выход. Позади кто-то заорал. Раздался выстрел, потом еще один. Я не оборачивалась и бежала так быстро, как это только было возможно.

Вылетев наружу, я чуть не поскользнулась на мокрых камнях. Воздух ударил в лицо сыростью и холодом. За домом тянулся темный участок, а дальше начиналась полоса деревьев — не настоящий лес, конечно, но достаточно густо, чтобы в панике показаться мне спасением.

Поэтому я не придумала ничего лучше и побежала туда.

Ветки хлестали по рукам и щекам, земля под ногами была мягкой, влажной, с корнями и листьями, на которых то и дело разъезжались ноги. В легких сразу запекло. Тело, ослабленное наркозом, голодом и несколькими днями почти без движения, протестовало с первых секунд, но я не собиралась останавливаться. Не для того я сбежала, чтобы теперь добровольно вернуться в дом.

За спиной слышался шум. Я с ужасом осознала, что за мной кто-то бежит.

В сердце затеплилась надежда, что это Нико. Я резко обернулась в тот момент, когда темная фигура почти настигла меня. Не дав себе времени даже на одну мысль, я бросилась вперед. Это точно был не он.

Мой первый удар пришелся в грудь мужчины. Второй — куда-то в плечо. Я вцепилась в куртку, попыталась ударить еще раз, но он перехватил мои стянутые запястья. Я вывернулась, пнула его коленом, царапнула по лицу и уже замахнулась снова, когда он, наконец, рявкнул мне прямо в лицо:

— ¡Nico! ¡Nico! Cálmate, ¡vengo de parte de Nico! (Нико! Нико! Успокойся, я здесь от имени Нико!)

Я застыла.

Мир вокруг продолжал шуметь: ветер в ветках, мое рваное дыхание, далекие крики у дома. Но эти слова будто прорезали все остальное.

— Что?.. — выдохнула я и сама услышала, как жалко у меня это получилось.

Он медленно разжал пальцы и поднял ладони, показывая, что не собирается меня держать. Или бить.

— От Нико, — повторил он уже медленнее, а потом продолжил на очень ломаном русском. — Я... Друг. Друг Нико.

Я смотрела на него и не понимала, почему слезы вдруг так быстро и без спроса обожгли глаза. Может потому, что в этом кошмаре, в этом чужом городе, в этой ночи мне впервые за долгое время сказали имя моего мужа не как угрозу, а как признание, что я больше не одна.

Слова сами сложились у меня на губах раньше, чем я успела их остановить:

— Ты... Алекс?

Мужчина уставился на меня, а потом его лицо вдруг осветилось такой широкой, живой улыбкой, что я поверила ему сразу и окончательно.

— Да, — сказал он с заметным акцентом. — Я Алекс.

Он подошел ко мне уже осторожнее, как к человеку, которого можно напугать одним лишним движением, и легко приобнял.

— Добро пожаловать в семья, сестренка, — выговорил он на своем ломаном русском. На последнем слове я, кажется, всхлипнула уже по-настоящему.

Неужели я выберусь из этого ада живой?