Глава 16

После побега из дома Марианны мне все еще казалось, что если я хоть на секунду перестану оглядываться, то меня снова схватят, заткнут рот, сунут в машину и вернут в ту красивую комнату с цепью, тяжелыми шторами и ванной без двери, где даже стыд был роскошно упакован в мрамор и позолоту. Наверное, поэтому, когда Алекс посадил меня в черный внедорожник, укрыл каким-то пледом и велел не бояться, я не поверила ему сразу. Не то чтобы я не хотела ему верить, просто мое тело и разум уже научились ждать подвоха даже там, где его, возможно, не было.

Мы ехали долго. Во всяком случае, мне так казалось. За окном мелькали темные дороги, редкие огни, потом пригород, потом — широкие улицы и снова тьма. Алекс несколько раз кому-то звонил, говорил быстро и тихо, изредка поглядывал на меня в зеркало. Каждый раз, встречаясь со мной взглядом, чуть кивал, как будто повторял без слов: “Ты жива. Все будет в порядке”.

Я сидела, вцепившись пальцами в край пледа, и не задавала вопросов. У меня не было на это никаких сил, так еще и терзали сомнения, поймет ли меня Алекс. Плюсом в голове все еще звенело от недосыпа, страха и адреналина после бегства, а кожа на щиколотке саднила там, где несколько дней подряд в нее впивался металлический браслет.

Когда машина наконец свернула за кованые ворота и поехала по длинной дороге между темных кипарисов и аккуратно подстриженных кустов, я впервые немного выдохнула. Не потому, что увидела перед собой спасение в белом мраморе и с охраной, а потому, что этот дом — огромный, освещенный, живой — совсем не походил на тайное логово, где меня собирались мучить дальше.

Алекс открыл передо мной дверь и сказал по-русски, очень старательно и оттого особенно трогательно:

— Дом. Безопасно.

Я выбралась из машины, пошатнулась и едва удержалась на ногах. И чуть не ахнула от удивления, увидев родовое гнездо Кастельверде своими глазами. Похоже, мой муж бессовестно богат и забыл мне об этом рассказать. Или я не слушала? Дом с широкими ступенями у главного входа возвышался передо мной в теплых огнях. Я оценила большие панорамные окна и высокие колонны, которые идеально вписывались в общий антураж: так и должен выглядеть дом крутых мафиозников.

— Нико?.. — спросила я тихо у Алекса, все еще разглядывая шикарный чикагский особняк.

Алекс помрачнел, но ответил сразу:

— Еще в Россия. Дела. Он будет.

Я кивнула, хотя сердце мое тут же тяжело ухнуло вниз. Надежды увидеть его за этим поворотом, у этих дверей, живого, злого, родного, прижаться и наконец перестать быть сильной, разбились о скалы реальности. У судьбы, как выяснилось, на сегодня было другое расписание.

Дверь распахнулась, выпуская на крыльцо сразу троих.

Первой вышла красивая женщина лет пятидесяти, очень прямая, темноволосая, с тонким лицом и тем выражением тревоги, которое не спрячешь никаким аристократическим воспитанием. За ней — девушка младше меня в смешной домашней кофте с каким-то мультяшным медведем и с такими же, как у Нико, глазами, только без его вечной тяжелой тьмы. А чуть в стороне держалась пожилая дама в шелковом халате, с серебристыми волосами и видом человека, который уже все понял, все принял и заранее простил весь мир за его дурной характер.

Женщина шагнула ко мне первой. Не остановилась на положенном красивом расстоянии, не стала оглядывать и оценивать, а просто взяла мое лицо в ладони — осторожно, будто я была чем-то очень хрупким — и быстро заговорила по-итальянски. Или по-испански. В тот момент я не отличила бы одно от другого, потому что в голове у меня осталась ровно одна мысль: кажется, она рада, что я жива.

Девушка рядом мягко коснулась руки женщины и тут же перешла на русский.

— Не пугай ее, мама. Она говорит, что ты дома. Что здесь тебя никто не обидит. И что если Николас снова ввяжется во что-нибудь подобное, она сама его прибьет.

Я удивленно уставилась на нее:

— Ты знаешь русский?

— Очень хорошо, — с гордостью ответила она и тут же протянула мне руку. — Я Джулия. Младшая сестра твоего ужасного мужа. Я тебе помогу, так как без Нико и папы я единственная в этом доме способна сказать по-русски что-то длиннее “привет” и “ешь”.

— Это неправда, — возмутилась женщина и произнесла по-русски с чудовищным акцентом: — Я... Очень... Рада.

Джулия прыснула.

— Вот видишь! Длинные сложные переговоры тут только через меня.

Я не удержалась и, наверное, впервые за все последние дни слабо улыбнулась.

Меня почти силой затащили в дом, усадили в кресло у камина, укутали пледом, принесли воды, потом чая, потом что-то горячее и ароматное в глубокой тарелке. И все это сопровождалось таким количеством заботы, что я сначала растерялась и поняла: вот сейчас, именно в эту секунду, страх наконец начал отступать. Не исчез, конечно. Слишком глубоко он уже въелся под кожу. Но ослабил свою хватку.

Джулия не отходила от меня ни на шаг. Переводила матери мои ответы, ее — мне, периодически что-то добавляла уже от себя. В какой-то момент я с удивлением обнаружила, что именно такая девушка и должна быть младшей сестрой Нико: живая, быстрая, смешливая, с языком без тормозов и чистым сердцем. От нее не исходило ни капли той настороженной жесткости, которой был пропитан ее брат. Видимо, семья решила, что одному ребенку достанется весь мрак рода Кастельверде, а второй может жить как нормальный человек.

— Я говорю по-русски из-за папы, — пояснила Джулия позже, когда мать наконец успокоилась и ушла распоряжаться насчет моей комнаты. — Он учил нас с Нико русскому языку с детства.

— Очень полезный навык в семье Кастельверде, — заметила я.

— О да, — вздохнула она с преувеличенной серьезностью. — Особенно если учесть, что мой брат с детства считал себя маленьким суровым императором. Представляешь, ему было восемь, а он уже говорил мне, куда можно садиться за столом и как правильно есть хлеб. Я, конечно, все делала наперекосяк его словам.

— А он что?

— Молча и злобно на меня смотрел.

Я тихо рассмеялась. Сколько всего должно было случиться, чтобы я сидела в Чикаго в доме семьи моего мужа, слушала, как его младшая сестра на русском рассказывает о его детских замашках, и чувствовала себя здесь совершенно не чужой.

Этой ночью впервые за долгое время я крепко спала.

Не потому, что кошмары меня отпустили. Они, наоборот, догнали меня сразу, как только я закрыла глаза. Мне снова снилась комната с цепью. Снилось лицо Марианны. Снилось, как я бегу в темноте и слышу шаги за спиной. Но каждый раз, когда я просыпалась, в комнате было тихо и уютно. За стеной кто-то ходил, где-то внизу звенела посуда, а под утро я услышала, как Джулия с кем-то шепотом ругается в коридоре. И от этого самого обычного домашнего шума становилось намного легче.

Утром она сама влетела ко мне без стука с бодростью и искренним непониманием, почему не все в мире просыпаются в хорошем настроении.

— Подъем, — сообщила она. — У нас планы.

— У меня после похищения, кажется, официальное право не иметь планов, — пробормотала я, зарываясь лицом в подушку.

— Нет. Ты теперь в этой семье, а у нас, если женщина в плохом состоянии, ее надо срочно кормить. И желательно так, чтобы это запомнилось!

Против завтрака у меня не нашлось ни единого аргумента.

На кухне было светло, шумно и прекрасно. Огромные окна, длинный стол, медные кастрюли, кофе, запах хлеба, жареного масла, зелени и чего-то сладкого. По столешнице были разложены продукты, кто-то уже резал фрукты, на плите стояла сковорода, и все это как-то удивительно не вязалось у меня в голове с образом клана Кастельверде, который до недавнего времени представлялся мне чем-то между мафиозной империей и личным филиалом ада.

У плиты стояла Джулия в коротких шортах, носках и фартуке с лимонами. И именно она, как выяснилось, была здесь главной по завтракам.

— Сегодня ты ешь любимый завтрак моего брата, — объявила она, ловко переворачивая что-то на сковороде. — А потом решаешь, достоин ли он того, чтобы его вообще кормили дальше.

— Что это? — я подошла ближе и заглянула через ее плечо.

— Хлеб в яйце с пармезаном, жареные томаты, мягкий сыр, немного меда и черный кофе, — перечислила она. — Когда он был маленький и все еще делал вид, что ему не нужны человеческие радости, мама готовила ему это после каждой отвратительной недели. А потом он вырос и начал делать вид, что не любит сентиментальности, но этот завтрак у нас остался как способ задобрить или поддержать Нико.

Я посмотрела на золотистые ломтики хлеба, на томаты, на чашки — и внутри у меня вдруг что-то болезненно дрогнуло. Есть в человеке, которого я узнала через пули, флешки, угрозы и его идиотское “ты моя донна”, такое простое, почти детское слабое место.

— Научи меня, — вырвалось у меня быстрее, чем я успела это обдумать.

Джулия замерла с лопаткой в руке и повернулась ко мне так резко, будто я только что сказала что-то невероятно важное.

— Серьезно?

— Ну... Да. Приготовлю ему, когда он приедет.

Она улыбнулась так широко, что мне сразу стало ясно: я только что окончательно завоевала ее расположение.

— Господи, я так рада, что он тебя встретил, — довольно сообщила она. — Ладно. Иди сюда. Только если пересолишь, я не виновата. В этой семье мужчины и так страдают постоянно.

Мы готовили вместе — это было так странно нормально, что временами мне казалось, будто я провалилась в какую-то параллельную версию собственной жизни. Там, где меня не похищали, где я не просыпалась на цепи, где Америка не начиналась с удара прикладом по голове, а просто однажды утром я стояла на большой кухне с сестрой мужа и училась жарить хлеб так, как он любит.

Джулия рассказывала о Нико все подряд без фильтров, прикрас и без особого уважения к его будущей репутации.

О том, как в десять лет он отказался идти на семейный праздник, потому что костюм сшили с неправильным воротником. О том, как в пятнадцать впервые полез защищать ее в школе и потом две недели ходил с разбитым лицом, зато довольный. О том, как терпеть не может, когда ему лгут, но сам при этом умеет так недоговаривать правду, что хочется ударить сковородкой.

— Это я уже заметила, — пробормотала я, переворачивая хлеб.

— Но если он тебя любит, — сказала Джулия уже тише и как-то вдруг серьезнее. — То это навсегда. У нас вообще мужчины в семье ужасно упрямые, но Николас...

Она усмехнулась и качнула головой.

— Самый упрямый. Он не из тех, кто вообще когда-либо отступает.

Я сделала вид, что сосредоточена на сковороде, хотя у меня от этих слов почему-то стало слишком горячо под кожей.

Позже, когда завтрак был съеден, а я удостоилась торжественного заключения, что “с первого раза вышло почти как у мамы, а значит, шансы есть”, в дом приехал Николай.

О его приезде не нужно было объявлять. Дом сам как будто это понял. Кто-то зашевелился в коридорах, двери открылись, голоса изменились. Я стояла в гостиной у окна, когда услышала внизу мужские шаги и глубокий, спокойный голос, от которого по спине у меня почему-то сразу пробежали мурашки.

Николай вошел в комнату неторопливо и без суеты. Он был старше, чем я себе представляла. Не старым, нет, но с тем возрастом, который не скрывают, а носят, как дорогой, идеально сидящий костюм. Высокий, темноволосый, хотя у висков уверенно заявляло о себе серебро. Лицо резкое, сильное, собранное, и во всем облике та же самая опасная красота, которую я знала по Нико, только без его горячей молодости и без нервной ярости.

Он поднял на меня глаза и остановился.

На его лице не появилось никакой театральной скорби, никакого патриархального умиления. Только очень странное выражение, в котором смешались удивление, боль и что-то почти нежное.

— Dios... — выдохнул он, а потом уже по-русски, медленно, тяжело подбирая слова: — Ты... Очень на нее похожа.

Я не сразу поняла, о ком он. Но он сам подошел ближе, не сводя с меня пристального взгляда.

— На мать, — пояснил отец семейства. — И не только. Увидев тебя, я чувствую, что прошлое решило встать передо мной и спросить, достаточно ли я уже наказан за свой неправильный выбор.

— Бодрое приветствие, — не удержалась я и улыбнулась.

Николай улыбнулся мне в ответ и рукой указал на дверь своего кабинета.

— Да. В этой семье с теплыми словами всегда было трудно. Мы можем поговорить?

Мы сидели в небольшой кабинете, солнце ложилось на пол длинными полосами, пахло деревом, пылью, кожаными переплетами и, собственно, портвейном, который Николай разлил по бокалам. Бокал в моей руке оказался тяжелым и красивым, а Николай, устроившись напротив, некоторое время просто молчал.

Именно тогда меня ударило это ощущение — нелепое, навязчивое, почти пугающее. Моя старшая сестра была очень на него похожа… Не на маму или папу, а на совершенно постороннего человека — Николая.

Не прямым зеркальным сходством, конечно. Не так, чтобы можно было ткнуть пальцем и заявить: “Да вы же копия!”. Но что-то в линии скул, в разрезе глаз, в том, как он чуть наклонял голову, прежде чем посмотреть внимательнее, было настолько знакомым, что у меня внутри все неприятно сжалось в комок.

Я пыталась гнать эту мысль прочь, но она возвращалась. В конце концов я решила ухватиться за более безопасную тему и подняла бокал:

— Спасибо вам. За маму и папу. За то, что вы много лет назад спасли их.

Николай вскинул голову и удивленно уставился на меня. Его рука с бокалом так и зависла в воздухе, не донеся напиток до губ.

— Я?.. — переспросил он, словно не понял моих слов. — Спас их?

Я кивнула.

— Папа мне рассказал, что если бы не вы, нас бы вообще не было. Что вы помогли им исчезнуть, начать новую жизнь и...

— Нет, — тихо отрезал Николай голосом, в котором было столько усталой и старой правды, что я мгновенно замолчала.

Он некоторое время смотрел в бокал, потом поднял на меня глаза.

— Не я спас твою мать, — медленно произнес он. — Это она спасла меня. Тем, что отказалась от меня и от нас. Выбрала нелюбимого человека... Если бы она тогда не отпустила меня, я бы уже не уехал живым.

Комната будто стала теснее.

Я сидела, вцепившись пальцами в бокал, и чувствовала, как от его слов у меня по коже бежит холодок. Все, что я знала о родителях, о прошлом, о красивой версии семейной легенды, вдруг дало трещину.

— Я не понимаю… — призналась я.

Николай долго молчал. Так долго, что я уже решила, что продолжения не будет. Но потом он все же решил объясниться:

— И не должна была понимать. Это не твоя ложь. Павел выбрал такую стратегию, я его понимаю. Прости, что испортил тебе представление о прошлом твоей семьи.

Он осушил свой бокал и встал.

— Я не скажу тебе больше об этом ни слова. Я не имею на это права. Думаю, когда-нибудь ты узнаешь все от отца, но не от меня.

Я рассеянно кивнула. Что ж, как только я вернусь в Россию, то выясню всю правду. Мы проболтали до самого вечера, а потом произошло то, чего я ждала больше всего на свете.

Приехал Нико.

Я услышала его раньше, чем увидела.

Где-то внизу хлопнула дверь, по холлу прокатился мужской голос, знакомый до боли, до сладости, до внезапного кома в горле, и я вскочила с кресла так резко, что плед сполз под ноги.

Я не помню, как вылетела в коридор и как сбежала по лестнице. Помню только, что в какой-то момент он оказался передо мной — усталый, небритый, в темной куртке, с тенями под глазами и этим своим взглядом, в котором застывает вся сила мира, когда он смотрит только на тебя.

Потом я уже обнимала его крепко-крепко, прижавшись к груди.

Наверное, я что-то говорила. Или он. Или оба. Но слов я не помню вообще. Он стиснул меня так крепко, будто хотел убедиться на ощупь, что я ему не снюсь, что я не подделка и что со мной все в порядке. Потом уткнулся лицом мне в волосы, а его ладонь дрожала у меня на спине, хотя сам он стоял почти неподвижно.

— Донна... — выдохнул он так низко и хрипло, что у меня по позвоночнику пробежала дрожь. — Ты гений! Передать флешку в круассане!

— Это была вынужденная импровизация, — пробормотала я ему в грудь, не желая разрывать объятий.

— Что не отменяет моих слов о твоей находчивости и гениальности.

Мы бы, наверное, еще долго стояли посреди холла и обнимались, но вдруг я поняла, что Нико напряжен не только от радости встречи. Было что-то еще, что заставляло его сжимать челюсть в попытке не выдать своих истинных эмоций.

Я серьезно посмотрела ему в лицо и слегка наклонила голову.

— Что-то случилось?

Он медленно коснулся пальцами моего виска, где уже почти сошел синяк, и очень тихо сказал:

— Нам нужно поговорить.

Еще один мужчина в этом доме вызывал меня на разговор, а я сразу поняла, что мне вряд ли это понравится.

Мы ушли не в ту комнату, где я жила последние дни, а в спальню Нико: большую, темноватую, с тяжелыми шторами, массивной кроватью, запахом его парфюма и дерева. Он снял куртку, бросил ее в кресло и некоторое время просто стоял ко мне спиной, будто собирался с силами. А я сидела на краю кровати и уже знала: сейчас мой мир рухнет. Вот только почему?

— В России твой отец пришел ко мне, — начал Нико, не оборачиваясь. Мышцы на его плечах и спине заметно напряглись.

— Сам?

— Да.

Затем Нико повернулся. Лицо у него было усталым и злым одновременно, он явно долго сдерживался и продумывал, как мне рассказать что-то неприятное помягче.

— С ним все хорошо? — меня прошибло холодным потом.

— Да, но дело не в том. Он сказал мне… Ему обещали, тебя не тронут. Что он дал Морелло информацию, потому что думал, будто все ограничится мной и флешкой. Он считал, что тебя просто оставят в стороне.

Все мысли разом вылетели из моей головы. Я прищурилась, словно свет бил мне в лицо, но на деле почувствовала резкую боль в висках, а воздух как будто в одно мгновение стал спертым и тяжелым.

— Подожди, — с трудом произнесла я, сжимая в кулаках ткань покрывала. — Я ничего не понимаю... Хочешь сказать, что это папа... Сдал тебя?

— Донна…

Нико шагнул ближе, но я, сама не зная, зачем, выставила ладонь вперед. Может, чтобы остановить его. Может, чтобы прекратить и этот неприятный разговор.

– Нет-нет-нет-нет-нет, подожди! Ты ошибся, — вся на нервах я подскочила с кровати и сделала пару шагов к стене и обратно. — Он точно не мог так поступить! Да и зачем ему это?

— Мог.

Я снова села, точнее сказать, чуть не рухнула на кровать Нико от внезапной слабости в ногах. В голове не укладывалось ничего, что могло бы хоть на толику показаться мне логичным.

Нико опустился передо мной на корточки, и теперь наши лица оказались почти на одном уровне.

— Он пришел ко мне, потому что Марианна нарушила договор. Потому что вместо того, чтобы держать тебя, как рычаг давления, и не причинять вреда, она решила мстить тебе лично. И тогда твой отец испугался за тебя. Он понял, что Морелло уже не контролирует собственную дочь.

Я сидела, не шевелясь, а он продолжал:

— Адреса он не знал. Поэтому ему осталось только одно — придти ко мне и рассказать правду.

Я закрыла глаза. Внутри не было ни слез, ни крика, ни полноценного шока. Слишком многое уже случилось за последние дни, чтобы душа успевала выдавать правильную реакцию. Вместо этого появилось какое-то вязкое, бесцветное оцепенение.

— Почему? — спросила я после долгой паузы. — Почему он это сделал?..

Нико не отвел взгляда, поглаживая руками мои коленки.

— Потому что твоя мать любила не его.

— Что?!

— Твоя мать любила моего отца. И была любима им. Твой отец знал об этом. Знал, что не был для нее главным мужчиной в жизни. Когда начались проблемы и моему отцу пришлось бежать, твой приложил к этому руку. Не напрямую. Не так, чтобы остались доказательства. Но достаточно, чтобы сделать отъезд единственным вариантом и заполучить твою маму себе.

Он говорил спокойно, но по глазам я видела, что он расстроен — или рассержен? — не меньше моего.

— Потом твоя мать осталась с твоим отцом. А он прожил с этим унижением всю жизнь. И когда появился я — сын того мужчины, из-за которого он, как ему казалось, всегда был вторым, — он решил отыграться. Сначала на мне. Потом на моем отце. А получилось... — Нико сжал зубы, но закончил: — Что на тебе.

Я вцепилась пальцами в покрывало так сильно, что костяшки побелели.

— Николай сказал, что мама спасла его, отказавшись от него, — прошептала я. — Что это она его отпустила…

Нико кивнул.

— Потому что она выбрала для него жизнь. А для себя — то, что осталось. И не все из этого выбора оказалось ей по силам.

Он замолчал, а потом добавил почти нехотя, словно это была самая грязная часть всей истории:

— Когда мой отец уезжал, твоя мать уже была беременна.

Я смотрела на него и не понимала. Вернее, понимала, но отказывалась верить.

Потом перед глазами вдруг встало лицо Вики. Ее скулы, взгляд, линия подбородка. И следом — Николай в библиотеке с бокалом портвейна в руках.

— Нет, — выдохнула я. — Нет, нет... Ты хочешь сказать...

— Да, — этим “да” Нико поставил точку. — Твоя старшая сестра — дочь моего отца.

Я закрыла рот ладонью.

В груди стало так пусто, что на секунду я испугалась, не умерло ли там что-то окончательно. Не любовь, не доверие, не детство даже — что-то более простое и основное. Ощущение, что у твоей семьи есть понятная форма. Что у твоих родителей была одна общая история. Что отец был отцом не только по документам и привычке.

— Вика... — прошептала я.

— Технически — да, — сказал Нико хрипло и криво усмехнулся. — Это делает нас с твоей сестрой родственниками. Что, согласись, добавляет происходящему очень странный привкус…

Несмотря ни на что, я нервно фыркнула. От шока, от ужаса, от абсурдности всего услышанного. Мир рушился так старательно, что временами уже становилось почти смешно.

Потом все-таки пришли слезы: покатились по щекам сами собой, пока я сидела и смотрела в одну точку, а Нико, черт бы его побрал, не стал лезть с утешениями и дурацкими фразами о том, что “все будет хорошо”. Вместо этого он просто сел рядом и притянул меня к себе.

Я уткнулась лицом ему в плечо.

— Почему мне кажется, что с каждым днем моя жизнь становится все больше похожа на очень плохой и дешевый сериал? — пробормотала я сквозь слезы.

— Потому что сценарист у нас явно псих, — Нико прижался губами к моей макушке.

Не знаю, сколько мы так просидели. В какой-то момент я устала плакать и думать. Потом просто лежала у него на груди и слушала, как бьется его сердце. Оно было живым, сильным и упрямым. И это почему-то мне помогало справиться со своими эмоциями.

Позже, когда за окнами уже совсем стемнело, я приняла душ и накинула тонкий халат прямо на голое тело. Не из соблазна даже, а из усталости. Не хотелось натягивать на себя ничего лишнего. Хотелось только лечь рядом с ним и не чувствовать между нами никакого расстояния.

Нико сидел на краю кровати и расстегивал часы. Свет лампы ложился на его руки и шею. От одного взгляда на него во мне вдруг снова зашевелилось что-то теплое и жадное. Жизнь, несмотря ни на что, не собиралась отменяться.

Нико поднял на меня глаза.

— Аня.

— Мм?

Он помолчал, будто вопрос застрял у него в горле и никак не хотел выходить наружу.

— Ты правда... Беременна?

Я подошла ближе и остановилась перед ним, чувствуя, как мягко касается ног край халата.

— Что? — удивилась я. — Откуда ты это взял?

— Та бариста в аэропорту сказала, что… — Нико сглотнул. — Что ты просила передать мне, что беременна.

Я увидела, как на его лице что-то едва заметно дрогнуло.

— Ох… Я просто выдумала это, чтобы она точно передала тебе круассан. Я не беременна, Нико.

Я видела, как на его лице проявляется вполне очевидное, ясное разочарование, которое он, по своей идиотской привычке, тут же попытался спрятать.

И вот тогда меня накрыло какой-то удивительно нежной, горячей лаской к этому большому страшному мужчине, который, оказывается, уже успел пустить в сердце мысль о ребенке. И даже не испугался ее.

Я сделала еще шаг и встала между его коленями.

— Но, — сказала я тихо. — Если подходить к вопросу ответственно, то одного раза для таких новостей, наверное, все-таки маловато.

Он посмотрел на меня снизу вверх. Взгляд медленно потемнел.

Я развязала пояс халата. Ткань скользнула по плечам и бесшумно упала к моим ногам.

— Так что, — я наклонилась к нему. Сердце начало биться быстрее уже не от страха перед мафией и его сумасшедшей бывшей, а совсем по другой причине. — Думаю, нам придется стараться гораздо усерднее…