17

Пятеро врагов! Вот удивила! На следующий день во время занятий я так и не могла сосредоточиться, вспоминая кофейное «развлечение». Мне сейчас в «Иве» только немые косточки не перемывают. А немых тут нет. Даже земноводные разговаривают.

И про гепарда намекнула. Мол, всё она знает.

А что знает?!

Я добавила в рецептуру слишком много металлической пыли, и вместо того, чтобы обрести магнитные свойства, деревянный кубик полыхнул ясным пламенем.

– Краснова горит! – крикнул кто-то из девчонок, и Анчуткин, успевший примагнитить к своему кубику все кнопки и гайки, схватил тряпку и в два счета погасил огонь.

От моего опытного образца осталась одна головешка, и преподаватель торжественно поставил мне «неуд», попросив явиться в субботу для повторения лабораторной. Я чуть не застонала – опять суббота! Да у них что – других дней недели нет?

– Вы слишком рассеянны, Краснова, – сделал замечание преподаватель. – Артефакторика – наука точная, она мечтательности не терпит.

– Исправлюсь, – угрюмо пообещала я.

Но исправиться не получилось, потому что уже на второй ленте я умудрилась разбить хрустальное блюдце, по которому следовало катать яблочко. На кафедре были блюдца, но преподаватель наотрез отказался выдавать мне институтское добро.

– Сегодня можете быть свободны, – заявил он, грозно поблескивая очками, – а в субботу, когда успокоитесь, покажете мне хорошую визуальную связь. От вас я хочу видеть только отличную визуалку! И чтобы без опозданий!

Опять суббота! Этот день обещал превратиться в настоящую гонку на выживание. А ещё репетиция с перваками…

Я собиралась прослоняться по коридорам «Ивы» до начала следующей ленты, но тут меня встретил Быков.

– О, Краснова! – пробасил он. – На ловца и зверь бежит! А ну, идём со мной.

– Куда ещё? – с опаской поинтересовалась я.

– Ректор вызывает, – сказал он таинственно, и сердце у меня ёкнуло.

– А зачем вызывает? – я уже бежала за Быковым, боясь отстать.

– Сам не знаю, – он почесал затылок. – Сказал привести тебя быстренько, с ленты отпросить. Но я смотрю, – он лукаво прищурился, – ты благополучно прогуливаешь.

– Благополучно вытурили, – сказала я мрачно. – Сегодня точно не мой день.

– Брось, – добродушно хохотнул Быков, – что ни делается – всё к лучшему.

– Ага, и хрустальные блюдца бьются на счастье, – уныло согласилась я.

Может, и правда блюдце разбилось на счастье? И сейчас Кош Невмертич скажет что-то… что-то очень мне нужное…

До кабинета мы не дошли, ректор встретил нас на полпути.

– Хорошо, что вы быстро, Иван Родионович, – сказал ректор, хмуро оглядывая меня. – Я должен срочно уехать, так что задержу вас ненадолго. Краснова!

Я вопросительно уставилась на него. Что – Краснова? И так знаю, что я – Краснова.

– Начинаете индивидуальные занятия с Иваном Родионовичем, – деловито объявил ректор. – Поступаете в его полное распоряжение три раза в неделю. Скажем, понедельник, четверг и суббота. Завтра как раз суббота, начнете заниматься.

– Как – в субботу?! – вспылила я. – Суббота у нас резиновая, что ли?

– А вы успели хвостов нахватать? – ледяным тоном осведомился Кош Невмертич, – Значит, впредь будете усерднее. Но мы приняли решение, что вам необходимо углубить занятия по магии физического воздействия. Будете изучать ближний бой. Господин Быков, я жду от вас серьезной, даже суровой работы с Красновой.

– Будет сделано, – тут же откликнулся Быков. В лучшем виде всё состряпаем, Кош… – он спохватился и добавил: – Невмертич.

– Обращаю ваше внимание, – продолжал ректор, будто бы не заметив его оговорочки, что я не потерплю никаких послаблений в отношении этой студентки. Жалеть нельзя, понятно? – он посмотрел на Быкова так, что тот поёжился. – К концу полугодия я хочу видеть не Краснову, а терминатора.

До этого момента я ещё как-то сдерживалась, но «терминатор» меня добил безо всякого физического воздействия.

– А что так мелко?! – сказала я зло. – Давайте уже сразу из меня Халка делать!

– Возражения? – Кош Невмертич резко повернулся ко мне.

– Конечно, возражения! Вы у меня спросили – хочу ли я драться?!

Быков кашлянул в кулак и попятился, будто показывая, что не желает вмешиваться в наше противостояние. А я чувствовала, что воздух вокруг наэлектризовался, как будто я оказалась в эпицентре грозы с петерситом в кулаке.

Несколько секунд ректор смотрел так, будто жалел, что меня не придушили накануне.

– На пару минут, – сказал он, схватил меня за плечо – словно когтями, и потащил в сторону.

Быков отвернулся, изучая циферблат наручных часов.

– Слушай внимательно, – ректор наклонился, приблизив своё лицо к моему лицу, и заговорил тихо, почти нашептывая. – Ты должна взять у него всё, что он знает. Всё, до последней капли. Выжми его, как лимон. Это важно. Ты говорила, что веришь мне.

В этом и в самом деле было что-то магическое – когда он начинал говорить со мной на «ты», да ещё вот так страстно – горя глазами, хватаясь за моё плечо… Я кивнула, готовая в этот момент ради него не то что ближним боем заняться, а лично отпинать Халка и всю его компанию.

– Вот и поладили, – Кош Невмертич словно нехотя отпустил меня и выпрямился. – Никаких жалоб, никаких прогулов. И устраните хвосты, Краснова. Стыдно. Вы – Жар-птица, всё-таки.

Ну вот. Сначала обнадежил, а потом носиком в грязь. Я смотрела в спину ректору и теперь готова была отпинать именно его.

– Спокойно, Краснова, – прогудел Быков, становясь рядом со мной. – Магия ближнего боя – это жуть как интересно. Ну и полезно, само собой. Ведь никогда не знаешь, когда на тебя полезет какая-нибудь горилла, у которой девяносто процентов волшебной силы.

– Я хочу танцевать, а не драться.

– Танцы тебя не спасут, – Быков дружески похлопал меня по плечу, отчего у меня подкосились коленки. – В мире волшебников всё жестко. Или ты другого, или другой тебя. Пока учишься в «Иве», тебя никто не тронет, но если не научишься себя защищать, то пропадешь еще на стажировке.

– При чем тут стажировка? – встрепенулась я.

Елена проходит стажировку… И от неё – ни полсловечка…

– Какие стажировки проходят выпускники? – я пыталась поймать взгляд Быкова, но он старательно отворачивался. – Это… это опасно?

– Сболтнул я, – сказал Быков огорченно. – Студентам ни о чем таком знать не полагается.

– Что же там за стажировка такая? – произнесла я сквозь зубы, понимая, что начинаю ненавидеть «Иву» за подобные тайны. – Надо дракону пломбы поставить?

– Вот что, – решительно заявил Быков, – ты не грузись этим. Решай проблемы по мере поступления. Тебе сказали превратиться в терми… э-э… изучать ближний бой – давай изучать. В субботу придёшь, наметим программу и всё такое. А пока – дуй куда-нибудь отдохнуть. Хоть в столовку, погрызи там вкусного. Начнем тренировки – тебе сил много понадобиться. Это я обещаю, – и он постучал себя ладонью по груди, гулко как будто по бочке.

Суббота стала для меня тем ещё испытанием. Я еле-еле успела сдать все хвосты, которые нахватала за неделю, как прилетела Козлова и утащила меня на репетицию. Мне повезло, что сегодня репетировали только музыканты – я с отвращением продудела свою партию на авлосе, почти не сфальшивив, и была милостиво отпущена. Царёв хотел увязаться следом, но я опередила его, и пока он возился с гуслями – удрала потайными тропами «Ивы», успев тютелька в тютельку на индивидуальное занятие к Быкову.

Быков обещал «наметить программу» – и это оказалось длиннющим списком того, что мне предстояло изучить. Двумя приёмами я, вроде как, уже успела овладеть – это было подавляющее заклятье Луиши Менезиш и удар в мозжечок, который назывался по дурацки – приём Базема.

– Первым официально его применил голландский маг Карл Базем, – пояснил Быков, – но мы называем этот приём просто – дать леща.

Он даже похохотал, но я не нашла ничего смешного в названии.

Мы просидели почти до отбоя, и я обреченно слушала рассуждения Быкова, как хорошо уметь себя защищать – и как это нужно особенно жар-птице.

– Сегодня я тебя валять не буду, так и быть, – щедро пообещал он, – но со следующего занятия – не обессудь. Всё будет серьезно и по жесткому. Ректор сказал – Быков сделал. Так что в понедельник будь готова!

Он снова похлопал меня по плечу, едва не свалив с ног, и отпустил, посоветовав не задерживаться в коридоре после отбоя.

Я и сама не собиралась задерживаться, потому что хотелось запереться у себя и никого не видеть хотя бы до утра воскресенья, но ноги сами понесли меня в корпус общежития не кратчайшей дорогой, а мимо кабинета ректора.

Клянусь, я не собиралась с ним разговаривать и подслушивать не собиралась, но дверь кабинета была чуть-чуть приоткрыта, и я всего лишь чуть-чуть подтолкнула её одним пальцем, делая щелку пошире…

– …сам понимаешь, что эти обвинения голословны, – услышала я знакомый весёлый голос, а потом увидела и его хозяйку – яркую черноволосую женщину, Марину Морелли. – Хочешь опять выставить себя на посмешище, Кошик? Ты подал жалобу, что я, якобы, пыталась поджечь твой институт, пыталась даже убить твоих учеников – и что? Моя причастность не подтвердилась, а вот своей репутации ты здорово подгадил. Но я готова все забыть.

– Боюсь, в отличие от тебя, у меня очень хорошая память, – спокойно ответил Кош Невмертич.

– Брось, Кошик, – засмеялась Морелли. – Хватит уже ревновать меня к Костику. Было между нами когда-то что-то, но это было, да быльем поросло.

Меня словно прижгло огнем – то же самое ректор говорил мне. И… какой Костик? Баюнов? Тот самый, чья фотография хранится у Барбары?..

Я насторожилась и приготовилась слушать дальше, но тут Морелли резко обернулась и заметила меня. Алые губы растянулись в улыбке, и я немедленно вспомнила Вольпину с её «подруженьками».

– А вот и Василиса, – сказала Морелли приветливо.

Шагов я не услышала, но дверь распахнулась сразу же. Похоже, ректор стоял у порога.

– Краснова, – сказал он безо всякого выражения. – Почему-то я не удивлен. Здравствуйте.

– Угу, здравствуйте, – кивнула я.

– А мы как раз говорили о том, – с энтузиазмом продолжала Морелли, – что можно провести объединенный новогодний бал – пусть студенты «Ивы» и «ПриМы» пообщаются в неформальной обстановке. Новый год, праздник, музыка, романтика… То, что нужно молодежи.

«Допустим, совсем не об этом вы говорили», – подумала я, но ничего не сказала.

– Идите к себе, Краснова, – сказал Кош Невмертич. – Отбой будет через пять минут. А я провожу госпожу Морелли. Она слишком задержалась.

– Не утруждай себя, – почти пропела Марина, ничуть не обидевшись на его нелюбезный тон, – может, Василиса, вы проводите меня до выхода? Поболтаем немного по дороге?

Она смотрела так приветливо, так открыто, что невозможно было поверить, что эта женщина наложила на меня заклятие невезения и ещё подсунула в мою комнату заговорённую куколку, чтобы опять устроить пожар. Опять – потому что я была уверена, что пожар в лаборатории тоже был заслугой Марины Морелли.

– Нет, спасибо, – вежливо отказалась я. – Мне мама с папой не велели разговаривать с тётями, которые пытались меня убить.

– Убить? – она расхохоталась и даже смахнула слезинки, навернувшиеся на глаза. – Вы рассмешили меня, Василиса. Вот и Кошик убежден, что это я напала на вас… возле его дома, ночью.

Кош Невмертич стоял спиной к Марине, и мне были прекрасно видны выражения их лиц. Ректор поджал губы и смотрел в стену поверх моей головы, а маска доброты на мгновение сползла с Морелли, и глаза стали холодными… почти такими же холодными, как глаза ректора, когда он отчитывало меня за какую-нибудь провинность.

– А это были не вы? – спросила я, чтобы хоть что-то сказать.

Я опять почувствовала себя третьей лишней, потому что воздух в кабинете только не потрескивал, а безразличие ректора явно было деланным. Что-то выводило его из себя, и я знала что – присутствие этой женщины. А когда кого-то так сильно ненавидишь…

– Что за вопрос? Конечно, нет! – воскликнула Марина и пошла ко мне, протягивая руки ладонями вверх, словно показывая, что её намерения – честны и открыты. – Василиса, если раньше между нами и произошло какое-то недопонимание, то сейчас всё в прошлом. И в подтверждение моих самых лучших намерений, я предлагаю вам обучение в моем институте. «ПриМа» – то место, где ваш талант…

– Нет, – перебила я её.

– Нет? – переспросила она. – Василиса, вы не знаете, от чего отказываетесь. Хотя бы выслушайте меня, моё предложение вас…

– Нет, – повторила я. – Никогда. Ни за что. Я выражаюсь достаточно ясно?

Больше всего злило, что ректор не произнес ни слова. На его глазах меня нагло сманивали к врагам, а он стоял себе столбом, будто его это совсем не касалось.

Марина Морелли смерила меня колючим взглядом, хотя губы её продолжали улыбаться, и опустила руки. Наверное, поняла, что в показушных жестах толку не было.

– Жаль, – сказала она, забирая со стула крохотную лакированную сумочку и пристраивая её на плечо. – Хорошо, я вас поняла. Всего доброго, Василиса. Мне пора, Кош.

– Давно пора, – произнес ректор сквозь зубы. – Дорогу обратно найдёшь.

– Как мило, – она усмехнулась, проходя мимо него, – даже из приличия не проводишь?

Он не ответил, а я посторонилась, давая ей дорогу. Я не сомневалась, что на прощание ректор «приматов» отмочит что-нибудь – вроде контрольного выстрела в мозг, и не ошиблась.

– Надеюсь, когда-нибудь вы передумаете, – сказала Морелли, задержавшись возле меня. – И перестанете хранить верность Кошу. Потому что он-то вам верность не хранит.

Каблучки её поцокали по коридору, и вскоре женщина скрылась из виду, но мы с Кошем Невмертичем продолжали стоять молча. Я – мрачно опустив голову, ректор – вцепившись в дверь.

Прошло несколько долгих и томительных минут, и Кош Невмертич, наконец-то заговорил:

– Всё, она ушла. Можете идти к себе, Краснова.

Я обиженно вскинула на него глаза – и это всё?! После того, как я открыто признала, что выбираю «Иву», после того, как эта… горилла с волшебной силой сказала такую подлость… А как же уверить меня, что никого нет, что он будет ждать…

– До отбоя – сорок пять секунд, – произнес ректор, и я заметила, как заиграли у него желваки, будто он сдерживался из последних сил. – Не успеете до своей комнаты – в субботу устрою вам дополнительные занятия по всем предметам.

Дверь оглушительно захлопнулась перед самым моим носом, и мне ничего не оставалось, как рвануть галопом до общежития, цедя сквозь зубы все известные мне ругательства, чтобы не лопнуть от ярости и злости.