7

– Жаль, что приходится ещё раз напоминать вам о необходимости поддерживать дисциплину в нашем институте, – Барбара Збыславовна Ягушевская пододвинула ко мне вазочку с карамельками и предложила: – Возьми конфетку, Василиса.

Даже безобидное слово «конфетка» сразу напомнило мне о Вольпиной и прижгло так, что я заёрзала в мягком кресле, в котором сидела перед заведующей по учебной части. Разумеется, от угощения я отказалась.

– Что-то не нравится? – сразу же спросила Ягушевская.

– Кто-то не нравится, – угрюмо поправила я ее. – Мне Вольпина ваша хвалёная не нравится.

– Как интересно, – она по-птичьи склонила голову к плечу. – И чем же она вам так не по душе?

– А что в ней хорошего? – ответила я вопросом на вопрос.

– А что плохого? У Карины очень непростая судьба. Но, в отличие от вас, она быстро освоилась в «Иве», сумела найти друзей, сплотить вокруг себя единомышленников. За ней идут. Она умеет привлечь внимание и удержать интерес…

Возразить ей было нечего, потому что с ее точки зрения Вольпина кругом была хороша. Если бы можно было рассказать, что она болтала про меня и Коша Невмертича… Но я не повторила бы этого даже под пытками. Потому что это было всё равно, что жаловаться. Как-то… жалко. Поэтому я ничего не сказала, а Барбара Збыславовна продолжала:

– В то время как вы, Василиса, сильно сдали позиции по сравнению с прошлым годом.

– С чего это? – обиделась я.

– Вы раздражены, так и фонтанируете негативными эмоциями. Это все замечают. Не стану спрашивать вас о причинах негатива, – темные глаза Ягушевской вспыхнули, а губы еле заметно дрогнули в улыбке, как будто она видела меня насквозь, – потому что Кош Невмертич сказал, что это совершенно не важно. Но он попросил передать вам, что Жар-птица – это честность, благие мысли и огонь. Будьте именно такой. Колдовство меняет, и не в лучшую сторону. Но только от вас зависит – изменитесь вы или будете сопротивляться этим изменениям.

«Кош Невмертич сказал…», «попросил передать»… А сам почему не сказал?!

Я угрюмо молчала, глядя перед собой, на вазочку с разноцветными конфетами. Луч солнца падал на них, и они казались драгоценными камешками.

Честность… Я хоть раз ему врала? Всегда говорила правду. Даже когда выпустила из Особой тюрьмы джанару – сразу призналась.

– Мне кажется, мы и в самом деле требуем от вас слишком много, – мягко сказала Барбара Збыславовна. – Я просмотрела ваше расписание – у вас вся суббота в кружковых занятиях. Понятно, что каждый преподаватель хочет видеть Жар-птицу на своем предмете, но для вас это слишком большая нагрузка, как мне кажется. Чтобы никого не обидеть, сделаем так: вы выберете те занятия, которые вам интересны… Допустим, три или четыре предмета, а насчет остальных я объяснюсь с преподавателями. Скажу, что Кош Невмертич запретил пока вам их углубленное изучение – проводит эксперимент.

– Спасибо, – выдавила я, по-прежнему разглядывая конфеты.

– Определитесь за завтрашний день, – Ягушевская снова пододвинула ко мне вазочку. – И возьмите конфетку, Василиса. У вас слишком кислое выражение лица. Немного сладости не помешает.

Тут опять бы не помешал лимонадик с водкой!

Я вышла из кабинета Ягушевской в ещё более растрёпанных чувствах, чем зашла. Значит, ректор решил воспитывать меня на расстоянии. Самому сказать обо всем – это выше его королевского достоинства, привлек к воспитанию главную фрейлину.

Анчуткин ждал меня за углом и сразу бросился расспрашивать – как и что.

– Всё нормально, – процедила я сквозь зубы. – Посоветовала пить успокоительное.

– А-а… – протянул он, захлопав глазами.

– Два-а… передразнила я его.

Следующими лентами были уроки потаенной магии. В прошлом году этот предмет вел Кош Невмертич, но в этом году в расписании преподавателем была указана Щукина Светлана Емельяновна, и это тоже не радовало. Как будто ректор решил держаться как можно дальше от меня. Я что – такая опасная?!.

– Привет! – нам навстречу выплыла Вольпина в сопровождении своих «конфеток».

Я сделала вид, что не расслышала, и хотела пройти мимо, но она загородила мне дорогу, с улыбочкой заглядывая в лицо.

– У вас сейчас потаенная магия? Очень интересный предмет! У нас Кош Невмертич ведет. А у вас – Щукина? Она такая забывчивая, по-моему!

– Дай пройти, – потребовала я.

Сегодня все «конфетки» были в розовых кофточках. Это смотрелось странно – как будто собралась спортивная команда.

– По средам мы носим розовое! – радостно поделилась Вольпина, заметив мой недоуменный взгляд. – Розовый освежает цвет лица и молодит. А ты почему носишь синее и голубое? Тебе бы желтый пошел, или яркий зеленый – что-нибудь яркое. А так – слишком уныло…

– Вот сама и надень что-нибудь желтое, и зеленое, – посоветовала я ей, – и красное. И будешь, как светофор.

Она рассмеялась, словно я сказала что-то о-очень забавное. А я нарочно зажала нос, показывая, как меня раздражают ее приторные духи.

– Ты такая милая! – объявила Вольпина, играя ямочками на щеках, не обращая внимания на игнор. – А правда, что в прошлом году ты этого красавчика со второго курса – Царёва, прямо на ленте, в полете сбила? А ещё Щукину вальсировать заставила, а потом ректору врезала, что он даже пошатнулся?

– Ты сплетни, что ли, собираешь? – спросила я с недовольством.

– Нет, – изумилась Вольпина и растерянно захлопала ресницами. – Борис рассказал, – и она перевела взгляд на Анчуткина.

Он покраснел до слез и забормотал что-то насчет «известно всем».

– Трепло, – прошипела я, толкнула Вольпину плечом, чтобы убралась с дороги, и пошла в аудиторию.

– Василиса! – догнал меня чуть не плачущий Анчуткин. – Это же все знают! Весь институт об этом…

– Боря, не доводи меня, – сказала я, и он сразу затих, и не заговаривал со мной до самого начала ленты.

На этот раз я не стала упрямиться, и когда Щукина – щупленькая, в вязаной старомодной кофте и в огромных очках, чудом удерживавшихся на кончике тонкого сухого носа, вошла в аудиторию, я вместе со всем надела блокиратор, защищающий макушку от энергетического удара из космоса.

У девочек это были самоцветные кокошники, у парней – парчовые и бархатные шапки с отворотами. Сама Щукина водрузила на голову огромный конусовидный кокошник, украшенный голубыми камнями и жемчужными подвесками.

– Внимание, господа студенты, – напевала она старческим, дребезжащим голосом, – сейчас вы представите себе ситуацию из своего прошлого – что-то, что хотели бы изменить. Представьте – и попытайтесь изменить. Я буду проверять вас выборочно, но это не значит, что надо халтурить! Думаем, думаем и не ленимся!

В аудитории были приспущены шторы, создавая таинственный полумрак, а на кафедре Щукина зажгла свечу. Я посмотрела и закрыла глаза, чтобы не расхохотаться – при свете огня добрейшая Светлана Емельяновна представляла собой очень уморительное зрелище – баба-яга, решившая примерить шляпку Елены-прекрасной.

– Сосредоточение, господа студенты… – дребезжала Щукина, как будто позванивала по граненому стаканчику, – спокойствие, сосредоточение и внимание…

Я постаралась припомнить что-то неловкое из своей жизни. Как ходила с бабушкой в театр? Нет, не то. Театр – это даже интересно. Как однажды сделала сальто и поскользнулась? Тоже не то. Тогда мы хохотали, как полоумные. Когда смешно – менять не хочется. Что же?.. Что же?..

Жесткая институтская скамейка вдруг стала мягкой, и я откинулась назад, оперевшись на локти и открывая глаза. Аудитория пропала, и теперь это была комната – освещенная мягким оранжевым светом светильника, стоявшего на тумбочке. Я полулежала на огромной кровати, а на противоположной стене висело зеркало в круглой раме. Я уже видела это зеркало. И помнила, что это зеркало… когда-то было разбито…

– Полагаю, вы горите от страсти, Краснова? – услышала я знакомый голос и вздрогнула.

Ко мне подходил Кош Невмертич. Он сбросил пиджак на столик, а потом принялся расстегивать пуговицы на своей рубашке – сначала на рукавах, а потом на вороте.

Это было видение из прошлого!

Тот самый момент, когда я, впустив в себя джанару, залезла в дом ректора, вскрыла его сейф, обнаружив там фотографии Марины Морелли, и попыталась соблазнить Коша Невмертича…

Я думала обо всем этом, а сама уже снимала толстовку, неловко стаскивая ее через голову. Сейчас ректор подойдет ко мне, сейчас поцелует…

Хотя, нет. Не поцелует. Сейчас он будет читать заклинание, чтобы изгнать ведьму, и мне будет больно и плохо. И это, наверное, надо как-то исправить.

Кош Невмертич – такой настоящий! – сел на постель и погладил меня по щеке. Я чувствовала даже запах его одеколона – свежий, горьковатый, как морской бриз. И невольно закрыла глаза, подставляя губы для поцелуя.

– Вы дрожите, Краснова, – услышала я голос ректора над самым ухом. Голос был тихим, с завораживающей хрипотцой. – Не бойтесь, я знаю, что делать…

Конечно, он знал. И укладывал меня спиной на кровать, бережно поддерживая, а я чуть не застонала, потому что на этом моя сказка должна была закончиться. Может, нафантазировать, что он не смог прогнать джанару? Или что я потеряла сознание и не испытала снова той боли, когда ведьма покидала моё тело?..

– Просто доверься мне, – раздался вдруг шепот совсем не по сценарию, а потом горячие жадные губы коснулись моей щеки, шеи, и я по-настоящему застонала, когда ректор прижал меня к постели – но не ладонью, как когда изгонял ведьму, а своим телом.

Какая чудесная иллюзия!..

Сколько раз мои сны о ректоре прерывались на самом интересном месте, а оказывается, можно было просто представить его и себя, и поцелуй тоже можно представить…

Я обняла Коша Невмертича за шею, совсем позабыв о том, что идет лента, и что Щукина в своем конусовидном кокошнике ходит между рядами и проверяет – что же там сотворили студенты посредством волшебства.

Сейчас ректор меня поцелует – а всё остальное неважно…

Но иллюзия вопреки моим надеждам пошла совсем иначе.

– Вы что творите, Краснова? – спросил Кош Невмертич бешеным шепотом, как будто только что не шептал мне обнадеживающие нежности. – Отпустите немедленно!

– Но я вас не держу, – я тут же разжала руки, уронив их на постель.

Обидно, что иллюзия закончилась именно так. Можно было не быть настолько настоящим кощеем…

– Ты меня держишь! – Кош Невмертич свирепо смотрел мне в лицо, по-прежнему вдавливая меня в матрас своим телом. – Не сходи с ума! Что за игры?!

– Ой, да какие игры? – обиделась я. – Кто-то вас станет держать! Поцелуйте меня, а потом летите, куда хотите.

– Поцеловать? – ректор с присвистом втянул воздух, на мгновение зажмурился, а потом… ещё крепче обнял меня, потянувшись губами к губам. – Краснова, если ты немедленно…

– Хотя бы в моих мечтах вы можете это сделать? – упрекнула я его. – Меньше слов и больше дела. А то я сейчас подумаю, что вы меня боитесь. Ну же, – и я сама потянулась к нему, чтобы всё произошло побыстрее.

– Краснова! – рявкнул ректор и скатился с меня, как будто его смахнуло помелом.

В следующую секунду по комнате заметался большой пятнистый зверь – гепард!..

Я удивленно смотрела, как зверюга прыгнула на дверь, но отлетела, словно мячик. Потом гепард бросился к окну, но его опять отшвырнуло. Точно так же в прошлом году металась по спальне в доме на Гагаринской джанара, когда Кош Невмертич устроил ей ловушку, наложив заклятья на дверь и окна. И тогда джанара сбежала через…

Видимо, гепард тоже вспомнил об этом, потому что взмахнул хвостом, и светильник с прикроватной тумбочки полетел прямо в зеркало на стене. Стекло разлетелось по всей комнате, я закрыла лицо сгибом локтя, но успела заметить, как гепард прыгнул в круглую раму, в которой торчали острые осколки – как когти какого-нибудь чудовища! – и… исчез.

А я вдруг оказалась на дороге – за городом, где с одной стороны живописно располагались холмы, поросшие нежной весенней травкой, а с другой протекала река – быстрая, с пенными бурунчиками. Шоссе тянулось почти ровной лентой – серой после недавнего дождя, и поперек этой ленты, прямо на разделительной сплошной полосе, стоял новенький автомобиль. Смешной – крохотный, горбатенький, как будто из старых черно-белых фильмов. Водитель лег головой на руль, и я видела пряди рыжих волос на затылке – блестящие, гладкие, льющиеся тяжелым потоком. Мимо, едва не задев меня за нос, пролетела черная птица. Пролетела и пропала, а на дороге появился мужчина – в строгом темном деловом костюме, незнакомый и одновременно знакомый.

Я наморщила лоб, вспоминая, где видела эти темные кудри, прямые густые брови и немного тяжеловатый подбородок… А мужчина тем временем подбежал к машине и с силой рванул дверцу, но не со стороны водителя, а заднюю дверцу…

Анчуткин!.. – вспомнила я.

Точно! Похож на Анчуткина!..

Так мог бы выглядеть Бориска лет в тридцать.

– Краснова! – услышала я далекий визг Светланы Емельяновны, и зеленые холмы содрогнулись, словно вода, по которой пробежала рябь.

Меня швырнуло с неимоверной высоты, сердце на мгновение зашлось от страха и стремительного полета, а потом я оказалась на своем месте, за столом первого ряда, в аудитории. Козлов бегал от окна к окну, поднимая шторы, а Сметанин включил свет.

Щукина смотрела на меня, приоткрыв рот, и ее глаза за стеклами очков казались огромными.

– Краснова, – произнесла она дрожащим голосом. – Вы что творите?! Я говорила об исправление ошибок прошлого в своих в своих воспоминаниях, об умиротворении и примирении. А вы материализовали иллюзию!

– Понятия не имею, как так получилось, – ответила я и замолчала, потому что увидела разбитое окно аудитории.

Точно так же, как в моем воображении, по полу валялись осколки, а штора на окне была сорвана.

Мамочки… И что же из моей иллюзии видела Щукина? А если видела всё?.. Ладно этот старинный автомобиль, а если видела, как я валялась в постели с ректором?!.

– Я думала, вы уже оставили свои шуточки, – продолжала Светлана Емельяновна, и было похоже, что она вот-вот расплачется, – но вы опять за свое!..

– Ничего я не делала! – возмутилась я, безудержно краснея.

– Ничего не делали?! – взвизгнула Щука на децибелах, так что уши заложило.

Я оглянулась и обнаружила, что все студенты смотрят на меня. И конечно же, никто их них мне не верил, я видела это по взглядам – недоуменным, немного испуганным, осуждающим. А я краснела всё сильнее, и ничего не могла с собой поделать.

– Вы что вообразили? – отчитывала меня Щукина. – Торнадо? Или последний день Помпеи?

– Почему вы решили, что это – моя вина? – грубо ответила я, решив защищаться до последнего.

– Потому что я ещё не выжила из ума и не ослепла! – Щукина затрясла головой и тоже начала краснеть – но не от стыда, а от праведного гнева. – Вы вообразили гепарда, и он от вас, моя дорогая – да-да! именно от вас! – скакнул в окно!

Студенты взволнованно зашептались, а я перевела дух – возможно, Щука не увидела, кто был этим гепардом.

– Может, это Анчуткин, Светлана Емельяновна? – предположил Царёв, и Щукина заметно смешалась.

Все мы посмотрели на Анчуткина. Он сидел сгорбившись, вцепившись в столешницу, и был бледный до зелени.

– Боря? – позвала я и толкнула его в плечо.

– Отстаньте от меня! – крикнул он и упал головой на стол, уткнувшись лицом в ладони.

Такого от примерного ботаника не ожидал никто, и Щукина совсем растерялась.

– Обо всем будет доложено ректору, – пригрозила она нам. – Он сразу поймет, кто это сделал, и тогда…

Дверь аудитории распахнулась, стукнувшись о стену, и появился тот, кому собиралась жаловаться Щука – ректор собственной персоной.

Кош Невмертич был бледный – почище Анчуткина. Он обвел взглядом студентов, увидел меня и дернул головой, будто шею у него свело судорогой.

– Краснова, – произнес он сквозь зубы. – На выход. С вещами.

Я медленно поднялась, забирая сумку и забыв на столе тетради, и мелкими шагами пошла к ректору. Признаться, я струхнула не на шутку, потому что на левой щеке Коша Невмертича красовались две свежие царапины, а к лацканам дорогого пиджака прилип стеклянный осколочек, зловеще блеснувший, когда на него попал солнечный луч.

– Прошу, – ректор жестом предложил мне пройти вперед, и я вышла из аудитории, лихорадочно придумывая оправдания. Хотя… какие оправдания? А что случилось-то?!

В коридоре меня ждала Ягушевская, и вид у нее был чрезвычайно серьезный.

– Идите за мной, Краснова, – сказала она, и я поплелась за ней, косясь через плечо на ректора.

Мы все зашли в кабинет Ягушевской, и она вынула из футляра деревянные палочки-рогульки.

– Откройте сумку, Василиса, – сказала она мягко, – и выкладывайте всё из нее на стол.

– Зачем? – удивилась я, открывая сумку и доставая блюдце, яблоки, тетради и учебники.

Каждый предмет Ягушевская самым тщательным образом проверяла – водила над ним рогульками, но ничего не происходило. Я уже не раз видела, как преподаватели «Ивы» орудуют этим странным прибором, и никогда ничего не происходило. Да и что могли сделать две палочки?!.

Я вспомнила, что до сих пор у меня на голове кокошник, и почувствовала себя совсем по-дурацки. Сняв кокошник, я и его положила на стол, рядом с набором иголок, которые на лабораторной по артефакторике полагалось превратить в серебряные ложки.

Серенькое перышко, прилипшее к янтарной бусине, закружилось, легко падая на пол. Я проследила за ним взглядом, сморгнула – и перышко пропало. Наверное, это было продолжением иллюзии.

Когда все предметы были обследованы, Барбара Збыславовна посмотрела на ректора и чуть пожала плечами, словно говоря: ничего не понимаю.

– Что-то есть при себе? – спросил ректор у меня. – Какие-то артефакты? Странные вещицы?

– Ничего, – коротко ответила я.

Барбара Збыславовна без особой надежды проверила меня, поводив палочками над моей головой, по спине и перед лицом.

– Ничего не понимаю, – сказала она, обращаясь к Кошу Невмертичу, как будто меня рядом не было. – Может быть, одно из свойств Жар-птицы?

– Впервые о таком слышу, – процедил он сквозь зубы, быстро взглянул на меня и сразу отвел глаза.

– Мы многого не знаем об этих особях, – возразила Ягушевская.

– Может, вы мне что-нибудь объясните? – осмелела я.

– Может, вы помолчите, пока старшие разговаривают? – спросил ректор.

Я вспыхнула от обиды. Каким снисходительным тоном это было сказано! Как будто я – форменная малолетка!

– В любом случае, я не вижу злого умысла Красновой, – сказала Барбара Збыславовна. – Вообще никакого умысла с ее стороны не вижу.

– Зато я вижу, – проворчал Кош Невмертич, а потом произнес громко и преувеличенно вежливо: – Расскажите-ка нам, Краснова, каким образом вы провернули этот фокус?

– Какой фокус? – я начала закипать. – Я просто выполняла задание! Светлана Емельяновна сказала представить ситуацию…

– Из прошлого, – подсказал ректор.

– Из прошлого, – согласилась я, – и попытаться ее исправить.

– И вы представили меня, – опять подсказал он.

– Вас, – ответила я, немного смутившись. Рассказывать обо всем при Ягушевской мне не хотелось, и я даже не знала – имею ли я право рассказать при ней всё. – Но я ничего не материализовывала… просто вообразила, как раньше…

– Василиса, – вмешалась Барбара Ягушевская и посмотрела уже знакомым взглядом – сочувствующим и жалостливым, как будто я была умственно отсталой, – дело не в материализации иллюзии. Материализацию вы успешно и давно практикуете, мы в этом все убедились. Но в это раз произошло нечто другое. Вы призвали Коша Невмертича, заставив прилететь к вам против его собственной воли. Это совсем другое колдовство – очень сильное…

– Я тут ни при чем! – гневно взвилась я, понимая, что на меня собираются снова повесить что-то, чего я не совершала. Как прошлогодние пожары, которые устраивала Марина Морелли.

– Уверена, что вы не виноваты, – успокоила меня Ягушевская. – Я настаиваю, что был применен сильнейший древний артефакт. Но сомневаюсь, что Краснова сумела бы пронести его в «Иву» и тем более им воспользоваться.

– Спасибо! – съязвила я.

Пожалуй, это было еще обиднее, чем получить прозвище «колобок». А Барбара Збыславовна и Кош Невмертич снова заговорили между собой, не замечая меня.

– Здесь согласен, – кивнул ректор.

– Скорее, я бы заподозрила в использовании артефакта Анчуткина, – сказала Ягушевская.

– С чего вы… – начала я и резко замолчала.

А почему бы и нет? Почему бы и не Анчуткин? Он так странно вел себя….

– Что-то вспомнили? – голос ректора зазвучал вкрадчиво.

Я медленно кивнула:

– После того, как вы, Кош Невмертич, превратились в гепарда и сбежали…

– Даже в гепарда? – переспросила Ягушевская, но обращалась почему-то на ректора.

– Потом я увидела что-то странное, – припомнив иллюзию на дороге я нахмурилась, пытаясь воспроизвести в памяти все до последних деталей – это показалось мне важнее, чем ректор, скачущий в образе пятнистого кошака. – Там была дорога, и машина «под старинку», и ворон, который превратился в человека… Он был кудрявый, и очень похож на Анчуткина…

От меня не укрылось, как Ягушевская и Кош Невмертич переглянулись – незаметно, почти молниеносно. И эти игры в переглядки бесили всё сильнее.

– Думаете, это Борька чудит? – спросила я, но ответа не получила. Чародеи молчали, как статуи. – Да расскажите мне!

– Это не касается вас, Краснова, – сказал Кош Невмертич. – Пока вы свободны. Возвращайтесь на занятия.

Пока? А потом могу не быть свободной?

– У него артефакт – петерсит! – сделала я ещё одну попытку узнать правду. – Это же редкий камень…

– Петерсит – это не страшно, можете мне поверить, – остановила меня Барбара Збыславовна. – Можете идти, Василиса. И никому не слова. Ясно? Тем более – Боре Анчуткину.

– А если не стану молчать? – дерзко ответила я, готовая снова устроить пожар, чтобы только они приняли меня во внимание, чтобы не относились ко мне, как к желторотому птенчику.

– Тогда птенчику придется законопатить клювик, – ответил ректор и кивнул на дверь. – Как в прошлом году, помните? По-моему, вам не понравилось.

В прошлом году он на мне не только удары в мозжечок практиковал, а еще и заколдовывал, чтобы я молчала. Конечно, наказание я заслужила, потому что показала себя вовсе не сахарком, но легче от этого не становилось. Я одним движением сгребла со стола все свои вещи – в одну кучу полетели яблоки, тетради и столовые принадлежности, а последним я запихала кокошник, и даже не стала ничего отвечать на очередную колкость. Не хотят рассказать сами, всё сама узнаю. И ничья помощь не потребуется.