Глава 12

Слова ректора о том, что на своем предмете он проверит, достаточно ли я прилежна, я восприняла, как угрозу, и ничего хорошего от лекций не ожидала.

Ленка выносила мне мозг с таким упорством, что сегодня ректор был не совсем бы неправ, обвинив меня в его недостатке. И я сильно подозревала, что науськать на меня сестру было частью плана, чтобы довести меня. А я уже была доведена до края. При одной мысли о ректоре меня так и распирало от злости и обиды. И после такого он рассчитывал, что я превращусь в прилежную ученицу и стану тыкать пальчик в книгу? Серьезно?! Из принципа я не открыла ни один учебник и не собиралась этого делать. По крайней мере, по предмету господина Невмертича. Не много потеряю.

Мы пришли в аудиторию, где окна были плотно закрыты, и ректор уже стоял за кафедрой, перебирая какие-то бумаги. Хотя он не поднимал головы, студенты вели себя тихо, как мышки, разговаривая шепотом и стараясь не шуметь даже по мелочи, выкладывая на столы учебники и конспекты. Впрочем, и без ректора в этот день в группе было очень тихо. Царёв вел себя так, словно меня не существовало на свете, и даже его верный прихлебатель Андрюха ни разу не посмотрел в мою сторону.

Может, готовилась очередная подлость, а может, Царёв и в самом деле образумился.

На все занятия я ходила со своим рюкзаком, потому что на каждом предмете требовалось что-то совершенно неожиданное, и все это — как по волшебству — находилось в рюкзаке, припасенное Ленкой. Но в этот раз неожиданность была очень уж неожиданной. Пока я выкладывала на стол тетради и учебник «Основы потаенной магии» (под редакцией профессора К.Невмертича, между прочим), мои одногруппницы вытаскивали из коробок, футляров и сумок… кокошники и надевали их, поправляя височные подвески, а также жемчужные и золотые сетки, прикрывающие лоб.

Кокошники переливались драгоценными камнями, золотой и серебряной канителью, и у всех были разные — у кого-то в виде диадемы с острым верхом, у кого-то — полукруглые, низкие. Кокошники у «корешков» были похожи, и попроще в плане украшений — жемчуг или янтарь, у девиц из «вершков» — больше напоминали короны. Это было странное зрелище — студентки в мини-юбках и облегающих джинсах, напялившие старинные головные уборы. Я обернулась к Анчуткину за разъяснениями, и обнаружила, что он тоже нахлобучил кое-что на голову — странную островерхую шапку с отворотами, какие я видела на картинках в сказках про князя Гвидона или Матюшу Пепельного. И все остальные парни в группе надевали такие же шапки.

— Это что?.. — только и спросила я.

— У тебя нет кокошника? — испугался Анчуткин.

Кокошник был, я припомнила, что Ленка побеспокоилась о нем в первую очередь, когда собирала меня в институт. Я даже посмотрела его, когда меня заселили в общежитие — весь расшитый жемчугом и прозрачными бусинами. На моей бабушке смотрелся бы бесподобно. Вместе с лаптями и сарафаном. Но на мне?..

— Есть, но надевать не стану, — отрезала я. — Я что — чучело?!

Только представив, как я буду смотреться в толстовке с кокошником, хотелось что-нибудь от души грохнуть об пол. Например, синее яйцо из коллекции ректора.

Я заговорила не шепотом, и ректор услышал и медленно поднял голову, посмотрев на меня. Прозвенел звонок, и в аудитории воцарилась гробовая тишина, как всегда было в присутствии этого человека.

— Вижу, что все готовы к занятиям, — произнес Кош Невмертич, по-прежнему глядя на меня. — Почти все. Краснова? Вы почему без кокошника?

— Зачем он мне? — ответила я с вызовом и даже не подумала встать, хотя Анчуткин шептал мне об этом углом рта и пихал локтем в ребра.

— На моих лекциях красным девицам полагается быть в кокошнике, — спокойно пояснил ректор.

По аудитории пролетели легкие смешки — наверное, показалось забавным назвать Краснову «красной девицей».

— А я считаю это глупостью, — отрезала я, дерзко глядя на Коша Невмертича. — О дресс-коде меня не предупреждали.

Смешки резко прекратились, и Анчуткин втянул голову в плечи, стараясь стать как можно незаметнее.

Я и сама кожей чувствовала, что переступаю черту дозволенного, но меня аж плющило — так хотелось разозлить ректора. Я храбрилась, как щенок перед огромным псом, успокаивая себя мыслью — и что он мне сделает? Не посадит ведь в Особую тюрьму только за то, что я отказалась навинтить на макушку эту дурацкую панамку!

В лице ректора не дрогнула ни одна жилка. Но потом он улыбнулся и спросил почти ласково:

— Так для вас это — глупость, барышня Краснова? Тогда — пожалуйте к доске. С вас и начнем.

— Ага, сейчас! — фыркнула я и демонстративно скрестила на груди руки. — Чтобы вы меня опять превратили в лягушку? Лучше превращайте здесь. Хотя бы на пол не шлепнусь.

Я храбрилась отчаянно, сама уже не понимая, чего добиваюсь. Но ректор не выказывал ни тени раздражения.

— Это не урок превращений, — успокоил он меня, — и от вас потребуется только выйти ко мне и присесть вот на этот стул, — он указал на стул, выставленный перед кафедрой.

— Зачем? — спросила я, не двигаясь с места.

— Затем, что мы с вами попытаемся создать иллюзию, — голос ректора звучал вкрадчиво, будто ему очень нравилось всё, что я делала. Словно я играла ему на руку.

А вдруг и правда — играю?

— Не бойтесь, Краснова, — подзадорил он меня, — я буду рядом, и если вы своим сознанием спроецируете нам огнедышащее чудовище, успею вообразить огнетушитель и пожарную команду.

Студенты опять захихикали, и их смешочки кололи, как иголки.

— Я должна буду создать чудовище? — спросила я презрительно. — Сомневаюсь, что справлюсь. У меня и таланта то — всего семь процентов. Пусть особи класса «А» стараются, а я… семечки пощелкаю.

— Думаю, с чудовищем вы и в самом деле не справитесь, — заметил Кош Невмертич, окинув меня оценивающим взглядом, от которого меня бросило в жар и в дрожь, — а вот вообразить то, что вам нравится, вы вполне можете. Просто подумайте о любимом местечке в парке, возле озера, о любимом кафе или собственной комнате… Это ведь несложно? Даже для вас.

— Не сложно, — ответила я ему в тон. — Вот здесь и воображу, за своим столом.

— Хорошо, — согласился он, легко сбежал по ступеням с кафедры и подошел ко мне.

Я сразу пожалела, что не пересела на стол возле кафедры. Потому что сейчас особенно отчетливо ощущала знакомый горьковатый и свежий запах мужского парфюма, даже голова закружилась.

— Надеюсь, вы прочитали первые параграфы, как я вам советовал? — спросил Кош Невмертич, сцепив руки за спиной и наклоняясь ко мне.

Я тут же кивнула, втягивая голову в плечи точно так же, как Анчуткин.

Надо только что-то вообразить… Это ведь несложно. Наверное. А вдруг я опять что-то напортачу?.. Как в случае превращения в лягушку?.. И опять стану общим посмешищем?

— Вы же не боитесь, Краснова? — сказал ректор почти мне на ухо. — Вы же такая смелая, даже от кокошника отказались…

— Не боюсь, — ответила я упрямо.

— Тогда закройте глаза, — посоветовал он. — Если вы и в самом деле читали учебник, то должны припомнить, что там написано: надо закрыть глаза — так легче создать иллюзию. Попробуйте заткнуть еще и уши — говорят, это помогает, чтобы не было утечки мысли.

Студенты робко подхихикнули, я поняла, что надо мной опять издеваются, и хмыкнула напоказ:

— Может, мне еще и нос зажать?

— Зажимайте все, что вам поможет предотвратить утечку… мыслей, — согласился ректор.

Мне показалось, что сначала он хотел сказать «мозгов».

— Хорошо, — проворчала я и закрыла глаза.

— Погасите свет, — велел кому-то ректор.

Зачем гасить свет? Я переплела пальцы, отчаянно волнуясь.

В голове не было ни одной мысли. Вообще ни одной.

Может, они и правда утекли? У меня всегда что-нибудь утекает… Я вспомнила, как единственный раз пошла с родителями в уличное кафе, в седьмом классе, когда мне покупали вещи к школе, и умудрилась опрокинуть чашку с кофе, испортив белоснежную скатерть.

Я вздохнула, заново переживая то чувство неловкости, и вдруг услышала шум машин. Как будто я и правда сидела на проспекте, а мимо летели автомобили. Слышались голоса, голубиное воркование — обычные звуки города.

Не удержавшись, я открыла глаза.

Я сидела вовсе не в темной аудитории, я за столиком открытого кафе, и передо мной стояла чашка с ароматным кофе по-ирландски. Кофе было со сливками и виски, и мне всегда страшно хотелось его попробовать, но мама была против — там, видите ли, алкоголь!..

Принюхавшись, я ощутила бодрящий запах кофе. Настоящего, реального кофе.

Где это я?!.

Оглянувшись, я увидела знакомый проспект, вдоль которого шли зеркальные витрины магазинов. Горожане спешили по своим делам, и почему-то было лето — солнце светило ярко, и прохожие были одеты легко. Мимо прошла дама в изумрудно-зеленом платье, струящемся, как волна. Дама скосила на меня глаза и поджала губы, отвернувшись.

Конечно, увидеть нелепую девочку-мальчика в драных джинсах и толстовке… Я поспешно встала из-за столика, чтобы смыться куда-нибудь в более привычные районы, но тут обнаружила, что одета вовсе не в джинсы…

На мне было ярко-красное платье — короткое, выше колен, без рукавов, с большим вырезом. Такое платье надевала на школьный выпускной Ленка… Не веря глазам, я коснулась красной ткани — она была прохладной, упругой, и, казалось, сама ласкала кожу. Взгляд мой выхватил отражение в витрине — очень красивая девушка в красном платье, волосы льются по плечам, губы алые — в тон платью, глаза — словно подернутые дымкой, темные, манящие…

Это — я?!.

Осознание того, что красивая девушка в отражении — я, поразило в самое сердце. Это — я? Правда?!.. Я несмело подняла руку, касаясь волос, и девушка в витрине повторила мое движение.

В груди стало тесно, и я чуть не задохнулась от переполнившей радости. Это и правда — я! Точно! Никакой ошибки!

— Девушка, вы уже уходите? Разрешите угостить вас кофе?

Я не сразу поняла, что спрашивают меня. Рядом стоял красивый мужчина и смотрел на меня с восхищением. На меня так никогда не смотрели, особенно — красивые мужчины.

И я почувствовала себя легко, свободно, так легко — что казалось, оттолкнешься посильнее от мостовой — и взлетишь.

— Нет, благодарю, — услышала я свой голос — знакомый и не знакомый одновременно.

Так говорила Ленка — чуть лениво, чуть насмешливо, как будто пела.

Что бы она мне сказала, если бы увидела сейчас?..

Я пошла по улице быстрым шагом, ловя на себе заинтересованные взгляды мужчин и завистливые взгляды женщин. И отражения в витринах подсказывали, что и восхищение и зависть — это правда, потому что такой изящной, грациозной и красивой девушки во всем городе — поискать и не найти.

Свернув в переулок, и выйдя на параллельную улицу, я неожиданно оказалась возле «Ивы».

Взбежав по ступенькам, мимо охранника, вытаращившего на меня глаза, мимо обалдевших студентов, мимо Ленки — бледной, с дергающимся лицом, я вышла во внутренний двор «Ивы», зная, что мне непременно надо зайти сюда.

Почему-то теперь здесь не было елей, и зарослей бузины тоже не было. Здесь был яблоневый сад, и яблони цвели, и пахло одуряюще — просто кружилась голова.

Сад был бесконечным, и я сбросила туфли (красные, на тонком высоком каблуке), и побежала босиком под цветущими деревьями, раскинув руки, словно собиралась обнять всё это — белую пену цветов, ласково греющее солнце, синее небо — такое синее, что удивительно, как такое возможно в нашем городе.

Я бежала, чувствуя себя необыкновенно счастливой. Сердце дрожало тонко-тонко, как во сне, когда видишь что-то хорошее. Только сон не мог быть таким реальным — с запахами, с ощущением солнечного света на лице, с нежностью густой травы под ногами…

Кто-то вышел из-за низких ветвей, осыпанных ароматными цветами, и я остановилась, потому что знала, кого встретила в саду, под яблонями. И я ждала его. Теперь я думала, что ждала его всю жизнь.

Навстречу мне шел Кош Невмертич.

На нем, по обыкновению, был дорогой костюм, но на этот раз — светло-серый, с белоснежной рубашкой и алой «бабочкой», а в нагрудном кармане пиджака виднелся алый шелковый платок.

— Как это вы угадали, что я буду в красном платье, господин ректор? — пошутила я, подходя к нему танцующей походкой. — Белый цвет вам идет. Зачем вы всегда одеваетесь в черное? Как ворон, честное слово! — я засмеялась над собственной шуткой, поправила алую «бабочку» и положила руку на плечо Невмертичу.

Он не произнес ни слова, но я заглянула в его глаза и прочитала в них то же, что в глазах других мужчин — восхищение, восторг и… любовь.

А как же может быть иначе? Разве можно меня не любить?

Такую красивую, нежную, легкую…

Яблоневые лепестки осыпались на нас ароматным дождем, и ректор обнял меня за талию, властно притягивая к себе, а я подставила ему губы для поцелуя, скромно опуская ресницы и дрожа от предвкушения. Меня еще ни разу не целовали… по-настоящему…

И вот сейчас это произойдет…

С ним…

Голова кружилась все сильнее, и я уже не понимала причину — то ли яблони пахли слишком сильно, то ли к их запаху примешался такой знакомый запах горькой свежести…

Я куда-то полетела — вниз, вниз, все стремительнее…

Падение было бесконечным, я ахнула и вцепилась в единственную опору — в мужскую руку, державшую меня за талию, вздрогнула и открыла глаза.

Я снова находилась в аудитории «Ивы», было темно — горела только настольная лампа на кафедре. Кто-то обнимал меня, не позволяя упасть со стула в проход между студенческими столами. Подняв голову, я разглядела в полумраке лицо Коша Невмертича. Он был совсем рядом, и до этого я лежала щекой на его плече.

— Простите, — пробормотала я, не сообразив отстраниться.

Ректор посмотрел на меня в упор, а потом усмехнулся и сказал:

— Ну и мечты у вас, Краснова.

Он усадил меня прямо и придержал за плечо, проверяя — не упаду ли.

Вспыхнул свет, и я зажмурилась, но тут же приоткрыла один глаз, с опаской глядя на ректора.

— Что это было? — пискнула я, боясь поверить, что все, что мне почудилось могло… могло… почудиться и остальным.

— Вы создали иллюзию, — спокойно объяснил Кош Невмертич. — Неплохую, хотя и довольно сумбурную. Для первого раза — очень хорошо. И очень неожиданно.

Я покраснела под его насмешливым взглядом.

— Вы… вы тоже видели? — еле выговорила я, умирая от одной мысли, что он мог увидеть, как я… и как он…

— Красная бабочка — это уже было перебором, — вежливо сказал он.

— Это все видели?! — выпалила я, чуть снова не отправившись в обморок.

— Нет, только я, — очень терпеливо, как будто разговаривал с ребенком, объяснил Кош Невмертич. — Если бы вы соблаговолили прочесть первые параграфы, то знали бы, что лишь создатель воображаемой нереальности решает, кто увидит его иллюзию. И если бы на вас был кокошник, то вы, Краснова, не потеряли бы сознание от энергетического удара прямо в маковку, — он легко постучал меня по макушке и направился к кафедре, заложив руки за спину, — и мне, как объекту, на который была направлена ваша иллюзия, было бы гораздо труднее проникнуть в вашу душу. А так вы просто впустили меня в себя, — он резко обернулся, поймав мой взгляд. — Прямо затянули, хотя я сопротивлялся. Это получилось неумышленно, или вы посчитали, что мне приятно было заглянуть в помойку ваших мыслей?

В его словах мне опять почудилась насмешка.

Я молчала, не отводя глаз, и мысленно ответила:

«Если ты копался в моих мыслях, там сейчас точно — помойка».

— Вы все еще создаете иллюзию, Краснова, — произнес ректор почти весело. — Уверены, что желаете, чтобы я прочел, что вы думаете?

Этого оказалось достаточным.

Я быстро — да что там! молниеносно! — достала из рюкзака коробку из-под обуви, в которой лежал Ленкин кокошник, и торопливо надела его на голову.