Глава 16

Дом на Гоголевской, к которому мы с Анчуткиным подошли уже в темноте, прятался во дворах. Хотя назвать его домом было бы не совсем правильно. Я даже не знала, что в нашем городе есть такие дома — в арочных пролетах, с колоннами, где квартира занимает несколько этажей. Вместо крыши был стеклянный купол, и там горели фонари. Их свет отражался от стекол и рассыпался разноцветными искрами, от этого дом походил на драгоценное яйцо Фаберже.

— Это ректор здесь живет? — оторопела я.

Анчуткин посмотрел на меня с недоумением, и я прикусила язык, сообразив, что веду себя, как будто это я — леший пенёк из Нерюнгри.

В окне на первом этаже горел свет. Я вытянула шею, заглядывая в комнату, и увидела кухню — пустую, чистую, как музей, с огромным холодильником. На столе стояла бутылка питьевой воды, в которой лежали кубики льда. Смелости и рвения немедленно поговорить с ректором у меня поубавилось, но Анчуткин топтался рядом, и отступать было нельзя.

— Ну что? — спросила я. — Стучим?

— Там звонок, — Анчуткин указал на веревочку, болтавшуюся под козырьком, сам он звонить не собирался.

По-моему, он не верил, что я осмелюсь заступиться за него. Для храбрости я поправила бейсболку, натянув ее поглубже, покрутила головой, разминая мышцы шеи, и потянулась к веревке-звонку. Она болталась слишком высоко для меня, и я, чтобы удержать равновесие, оперлась о дверь ладонью.

Что-то тихо щелкнуло — и дверь открылась.

— Не заперто! — Анчуткин от удивления открыл рот.

Я сунула нос за дверь — в длинном коридоре было тихо и темно, но едва я шагнула через порог, загорелся мягкий желтый свет. На вешалке болтался черный пиджак, и я подумала, что ректор точно дома, если оставил двери открытыми.

— Кош Невмертич, — позвала я несмело. — Можно войти?

Мне никто не ответил, и я сделала два шага.

— Василиса! Нельзя! — зашептал мне вслед Анчуткин, но я отмахнулась.

Значит, вот где живет наш ректор… Квартира больше похожа на музей — нигде ни пылинки. Он сам тут убирает? Каждый день с тряпочкой бродит? Я хихикнула, представив эту картину — как Невмертич в фартуке и перчатках смахивает пыль с бронзовых горгулий, которые украшали стены коридора. Я прошла мимо кухни, заглянула в соседнюю комнату, где стояли белый круглый стол и белые стулья, а сама комната больше напоминала операционную — со светлыми стенами, светлым ковром и белым стенным шкафом с кривыми ножками «под старину».

— Василиса!! — Анчуткин изнывал у порога, не осмеливаясь проходить дальше. — Вернись!

— Да не трои ты, — я снова отмахнулась и продолжила свое путешествие по дому ректора.

Анчуткин не выдержал и затрусил за мной, боязливо втягивая голову в плечи.

— Он разозлится, если поймает нас здесь! — Анчуткин оглядывался, словно ректор уже злобно вылезал из-за угла.

— С чего бы? — фыркнула я, открывая дверь в ванную комнату — такую огромную, что вполне могла быть залом в нашей с бабушкой квартире, а ванна больше напоминала бассейн.

— Он и правда богатый, как Кощей, — сказала я неожиданно для себя.

Что-то тихо щелкнуло, и мы с Анчуткиным подскочили, как воры, которых застали на месте преступления. Но в доме было по-прежнему тихо, только в стене коридора, прямо напротив ванной комнаты, вдруг обозначилась еще одна дверь — панель уехала в сторону, приоткрыв ступени, ведущие вниз, словно приглашая нас войти.

— Василиса!.. — опять заскулил Анчуткин.

— Прекрати ныть, — оборвала я его, подходя к потайной комнате. А то, что она была потайная — сомнений не оставалось.

Я пощупала панель, но она не собиралась закрываться, и уже смелее шагнула на первую ступеньку. Загорелся свет, и я задохнулась от восторга, а потом сбежала по лестнице до самого низа.

— Иди сюда! — позвала я Анчуткина. — Посмотри только на это!

— Что там? — несмотря на страх, Анчуткин не смог перебороть любопытства и тоже заглянул.

Но я уже забыла и про него, и про Коша Невмертича, потому что передо мной было настоящее сокровище!

Царёв оказался прав — коллекция яиц Фаберже хранилась дома у ректора. И что это была за коллекция! Я сразу поняла, что яйца, которые мы с Царёвым чистили в институте, были всего лишь жалкой подделкой, потому что те, что были здесь — они были настоящими шедеврами!

Несколько полок были заставлены яйцами, которые переливались драгоценными камнями, золотом и серебром. Блеск их был приглушенным, мягким, и это только подтверждало их нереальную стоимость.

Я бродила между полками, рассматривая поделки и удивляясь — как хватало фантазии и мастерства создавать такую красоту?!

— С ума сойти… — прошептал Анчуткин, оказываясь со мной.

— Просто обалдеть, — согласилась я и вспомнила, что он ни разу не был наказан, поэтому вряд ли видел институтскую коллекцию в кабинете ректора.

Одно яйцо понравилось мне больше остальных — оно было белым, на белой подставке, словно ограненный кусок нетающего льда или стекла, покрытого изморозью. От него так и веяло зимней свежестью, холодом, магией первого снега. Оно казалось полупрозрачным, и мне страшно захотелось узнать, какой сюрприз находится внутри. Наверняка, что-то такое же нежное, искристое, легкое…

— Ты что делаешь?! — Анчуткин перепугался до чертиков, когда я взяла ледяное яйцо с полки.

Яйцо оказалось совсем не холодным, как можно было подумать. Оно легло мне в руки так доверчиво, так удобно, что не хотелось его отпускать.

— Поставь на место! — Анчуткин выхватил у меня поделку и вернул на подставку.

— Боря, не ори, — деловито ответила я и снова взяла яйцо, а когда Анчуткин попытался мне помешать — попросту отодвинула его локтем. — Я всего лишь хочу посмотреть, что внутри. Я не разобью…

Наверное, я нажала какую-то потаенную пружинку, потому что яйцо вдруг хрустально звякнуло и… раскрылось.

Я успела заметить крохотные белые цветы внутри, а потом раздался взрыв — без огня, без дыма, но в лицо мне ударило воздушной волной такой силы, что я опрокинулась на спину, на мгновение ослепнув и оглохнув.

Правда, сознания я не потеряла и тут же пришла в себя. Я лежала на полу, прижав зимнее яйцо к груди, и надо мной был потолок, который медленно колыхался.

Сейчас все рухнет!..

Я хотела вскочить, но смогла только сесть, и поняла, что это не потолок качается, это меня штормит — и сильно штормит. Оглядевшись, я чуть не заорала от ужаса. Вокруг валялись яйца — некоторые еще катились, подпрыгивая и позванивая. Анчуткин лежал у стены, раскинув руки, и я поползла к нему, тихонечко подвывая:

— Боря! Ты жив? Боря?..

Он застонал и тоже сел, потирая голову. Очки с него свалились, и глаза были очумелые.

— Что случилось? — спросил он. — Я же говорил, что нельзя… Где мои очки?..

— Сейчас найду, — засуетилась я.

Пока он шарил по полу, я встала и огляделась еще раз. И тут заметила, что мы в комнате не одни. Сначала я подумала, что это ректор и перетрусила до щенячьего ужаса, но потом поняла, что это не Кош Невмертич.

Стройная фигура стояла у стены, закутанная в плащ, и черные волосы были собраны в высокий пучок, открывая точеную длинную шею.

— Где мои очки? — бубнил Анчуткин, ползая у моих ног, но я смотрела только на фигуру — как зачарованная.

Мне показалось, это была женщина. Потому что она подняла руку, разглядывая собственные пальцы, и рука была тонкой, красивой, очень… женственной.

Фигура медленно обернулась. Лицо было нечеловеческим — блестящим, переливающимся… Но глаза были живыми — темными, горящими…

Маска! На женщине была зеркальная маска!..

— Смотри на меня неотрывно… — сказала женщина певуче и протянула ко мне руку ладонью вверх, словно приглашая принять ее.

Но тут фигура ее колыхнулась, истончилась и рассыпалась — как будто осыпалось разбитое стекло.

Там, где только что стояла женщина, не осталось ничего — даже осколков. Я оторопело смотрела на это чудо, не обращая внимания на Анчуткина, который ползал среди яиц, отыскивая очки, но тут чудеса закончились.

Кто-то промчался по коридору, вихрем слетел по ступеням, а потом заорал:

— Краснова!! Ты что тут устроила?!

Наверное, меня слишком сильно бумкнуло, потому что после фигуры в зеркальной маске я увидела другую фигуру — и по сравнению с ней, зеркальная маска была чем-то вроде ерунды на оливковом масле.

В комнату влетел Кош Невмертич, и был он… был он совершенно голый, если не считать розовых трусов на тонких лямках. Впрочем назвать это трусами можно было с огромной натяжкой.

Я оторопело уставилась на слоновью мородочку с хоботком и ушками, прикрывавшую ректора пониже живота. Глаза у слоника двигались, и казалось, что он удивленно посматривает из стороны в сторону, а хоботок… хоботок шикарно стоял.

В первую секунду я подумала, что и правда окосела от удара кощеева яйца, но уже во вторую секунду поняла, что все происходит наяву, потому что ректор схватил меня и Анчуткина за шкирки и поволок вверх по ступеням. При этом он матерился так забористо, что я узнала целых два новых слова.

Вытолкав нас из комнаты, Кош Невмертич захлопнул двери комнаты и развернул нас с Анчуткиным к себе. Он держал нас за плечи, и это было больно — как будто в меня впивались не человеческие пальцы, а звериные когти.

— Вы что наделали? — спросил ректор с угрозой. — Вы как туда залезли, особи безмозглые?!

— Кошик, что случилось? — раздалось с лестницы, ведущей на второй этаж.

— Сгинь! — рявкнул Невмертич, но я уже заметила, кто там был.

Та самая рыжая дамочка, которая помогала ректору запихивать меня в «печь». Только сейчас она была не в белом халате, а… а в розовом кружевном белье и чулках в сеточку. Я стиснула зубы, догадавшись, к чему тут понадобился розовый слоник. Со стоящим хоботком.

Анчуткин близоруко щурился и хлюпал носом, но я хлюпать не собиралась. Я попыталась вырваться из-под руки ректора, но он не отпустил, еще и встряхнул, отчего у меня зазвенело в голове.

— Что произошло, милый… — рыжая заметила нас и остановилась, раскрыв рот.

— Все нормально, — сказал Невмертич, но по голосу было понятно, что ничего нормального не произошло. — Езжай домой.

Анчуткин в надежде вскинул голову, но я-то понимала, что домой предстояло отправиться не нам. И вряд ли это прибавило ректору преподавательской любви.

Рыжая тоже не поняла к кому он обращается, и продолжала стоять на лестнице, хлопая ресницами.

Кош Невмертич поставил нас с Анчуткиным к стене и прищелкнул пальцами. Вокруг нас сразу же обвилось золотистое мерцающее кольцо, и что-то подсказало мне, что лучше не пытаться через него пройти. Я вцепилась в Анчуткина, который ни черта не видел и опять забубнил про потерянные очки, и шепотом приказала ему не дергаться. Он сразу же замер по стойке смирно, как солдатик.

Ректор взбежал по ступенькам, и я убедилась, что задница у него была как раз для «слоника» — хоть в стриптизе выступай.

Рыжая запищала, когда он потащил ее вниз, схватив за руку повыше локтя.

— Не поеду! Куда ты меня тащишь?! — возмущалась рыжая, упираясь.

Но он тащил ее до порога, не обращая внимания на протесты.

— В таком виде выставишь меня на улицу?! — завизжала она, когда ректор уже открывал двери. — Ты с ума сошел?!

Ректор снова выругался и распахнул шкаф, достав оттуда мужской длинный плащ. Упаковал в него рыжую и выпихнул на крыльцо:

— Трофим довезет, он сейчас подъедет.

Когда дверь захлопнулась, заглушив возмущенные вопли рыжей, настала наша очередь. Кош Невмертич подошел к нам, скрестив руки на груди, и спросил мрачно:

— Я услышу хоть какие-то объяснения?

— Мы нечаянно… — заскулил Анчуткин, но я толкнула его локтем.

— Может, сначала оденетесь? — предложила я. — Слоника в загон поставите.

— Какого слоника? — пробормотал Анчуткин.

— А что, Краснова, это вас смущает? — огрызнулся ректор. — После того, как вы ночью вломились ко мне в дом, ожидали увидеть меня в дедушкиной пижаме?

Но он все же прищелкнул пальцами, и со второго этажа тут же прилетел длинный мужской халат. Кош Невмертич надел его и затянул пояс.

— Мы не вломились, дверь была открыта, — ответила я презрительно. — Звали вас, но вы не услышали. Были… очень заняты, я понимаю.

— Ничего вы не понимаете! — ректор повел рукой, и золотистый обруч исчез. — Идем в кухню, и сейчас вы мне все расскажете.

— Можно забрать очки? — робко спросил Анчуткин. — Я их там потерял… Кош Невмертич…

— Пока без очков, — отчеканил ректор, и Анчуткин сразу замолчал, привычно втягивая голову в плечи.

В кухне Невмертич первым делом выключил электрический свет, вытолкнул нас на середину, а потом опустил шторы, закрыв все окна. Он достал свечу и зажег ее, поставив на стол. Сел на высокий табурет, уперев ладони в колени, и пытливо взглянул на нас. В основном, на меня, потому что на Анчуткина без толку было смотреть грозным взглядом — он и в самом деле был слепой, как крот.

— Итак? — спросил ректор. — Значит, дверь была открыта? И в подвал — тоже?

— Настежь открыта! — дерзко сказала я.

После «слоника» и рыжей в чулочках я совершенно перестала бояться. Я злилась, и злилась все сильнее. Вот такой он значит — герой! Спасал, вроде как защищал, домой отправил, а сам!..

— Прямо настежь? — он нарочито изумился, приподняв брови.

— Я вам врать буду, что ли? — продолжала я раздражаясь все больше. — Если у вас там что-то ценное, то можно было и запереть.

Ректор на мгновение прикрыл глаза, как будто призвал себя к спокойствию. Потом он и в самом деле заговорил уже спокойнее.

— Там, если что, были неснимаемые заклятья — и на входной двери, и на двери в copia ova.

Анчуткин испуганно пискнул, но я храбро фыркнула:

— А на замок не пробовали? Или сигналку поставить?

— Колобок, у тебя и в самом деле с мозгами плохо, — сказал ректор с холодной насмешкой. — Вы понимаете, что за то, что вы побывали в хранилище, вас надо немедленно изолировать и проверить на злонамеренность. И молитесь, чтобы вы никого не выпустили из Особой тюрьмы.