Глава 17

— Из Особой тюрьмы? — голос у меня все-таки дрогнул, а Анчуткин стоял молча и стучал зубами. — Какой тюрьмы? Там у вас одни поделки… эти… яйца Фаберже.

— Это камеры, пустая твоя голова, — сказал Кош Невмертич и указал на свободные стулья. — Садитесь.

Я подвела Анчуткина к стулу, он нашарил сиденье и сел. Я взобралась на стул рядом с ним и смирно ожидала, что будет дальше.

Значит, Особая тюрьма? Значит, Царёв говорил всё правильно — наш ректор там самый главный?.. Конечно, если тюрьма у него в доме. Но это — и в самом деле та самая Особая тюрьма?..

— Значит, когда вы пришли, то двери были открыты? — спросил Кош Невмертич. — Вы не принесли с собой никаких артефактов, не произносили заклинаний… — теперь он смотрел на Анчуткина.

— Да не было никаких артефактов, — сказала я уверенно, и Бориска кивнул, подтверждая мою правоту. — Я хотела позвонить, нечаянно толкнула дверь — она была открыта. И дверь в вашу тюрьму… тоже сама открылась.

— Бред какой-то… — сказал ректор под нос. — Вы никого не видели рядом?

— Нет, — тут же ответил Анчуткин.

Я помедлила и тоже покачала головой. Фигуру в зеркальной маске Анчуткин мог и не увидеть, потому что потерял очки, но голос-то услышать должен был. А раз не услышал — значит, меня и в самом деле здорово бумкнуло, раз чудилась всякая чертовщина.

— Идиоты, — пробормотал Кош Невмертич, вскочил и зачем-то подошел к окну, раздвинув планки жалюзи, и добавил уже привычным тоном — высокомерным, холодным: — Вы зачем пришли? Краснова, я же сказал, чтобы вы отдыхали — постельный режим, никаких потрясений, — он снова превращался в сноба-ректора, и это меня взбесило.

Строит из себя такого-растакого, а сам развлекается со всякими!.. В розовых стрингах!..

— Пришли, потому что вы отчислили Анчуткина. А он не виноват.

Ректор вздохнул как-то устало и обернулся ко мне, снова скрестив на груди руки.

— Так вы опять явились орать за справедливость, Краснова? Может, еще на машине спляшете? В поддержку Анчуткина?

— Негасимая искра здесь ни при чем! — начала горячиться я. — Пожар начался в шкафу! Я открыла дверцу, и там все загорелось! А негасимая искра была на столе, мы на ней кипятили чай!

Бориска опять пискнул, а Кош Невмертич взглянул на него и усмехнулся:

— Кипятили чай на непротестированном артефакте? Вы разочаровали меня, Анчуткин.

— Простите, — прошептал он и хлюпнул носом.

— Не реви! — оборвала я его. — А то, что у вас мажорчики с этой искрой по всей школе бегали — это как?..

— Сейчас я вызываю Трофима, — сказал ректор, словно не услышав меня, — и Анчуткин едет домой. И молчит. Понятно?

Анчуткин кивнул.

— Потом домой едет Краснова, — Кош Невмертич перевел взгляд на меня. — И тоже молчит. Это понятно?

— Нет, — огрызнулась я. — Не понятно. Почему это я должна молчать? Вы отчислили того, кто не виноват и покрываете…

— Анчуткин будет восстановлен в «Иве» в течение месяца, — сказал ректор. — Я уже подал протест на решение попечительского совета. Отчисление производится только по приказу ректора, а я такого приказа не подписывал. Поэтому предлагаю вам обоим успокоиться и немного подождать.

Анчуткин с присвистом втянул воздух и так встрепенулся, словно ему пообещали десять миллионов — сейчас и без конверта. Судя по выражению его лица, он готов был упасть перед ректором на колени и руки целовать в знак благодарности. Но я упрямо не собиралась восторгаться чудесным ректором и благодарить за какие-то там протесты.

— Не легче было сразу доказать его невиновность, чтобы не отчислять? — сказала я, кивнув в сторону Анчуткина. — Или вы испугались этих попечителей? Там, наверное, папашки Царёва и Козлова?

— И их мамашки, — любезно подсказал мне Кош Невмертич. — Вы настолько не доверяете мне, Краснова? Думаете, если бы все было так легко, я не сказал бы, что искра здесь ни при чем?

— В чем же проблема?

Я дерзила, и Анчуткин нашарил мой рукав и подергал, призывая угомониться, но я выдернула рукав из его пальцев.

— Проблема в том, — медленно и раздельно произнес ректор, — что тогда у попечительского совета возник бы другой вопрос — откуда в лаборатории появилось магическое пламя, если не посредством возгорания артефакта?

— Так разбиритесь в этом! Вы же — суперволшебник! — последнее слово я произнесла как можно презрительнее.

— Придется разобраться, — сказал Кош Невмертич вкрадчиво. — Так как, вы говорите, начался пожар, Краснова?

— Анчуткин вышел, я открыла шкаф, — бодро повторила я, — и в это время там все вспыхнуло… — тут я осеклась и замолчала.

— Да вы что! — поцокал языком ректор. — Вот так — прямо в шкафу все и загорелось? Так же, как загорелась моя машина?

В кухне стало тихо, Анчуткин замер, задержав дыхание.

— Намекаете, что это сделала я? — спросила я после долгой паузы.

— Борис, за вами приехали, — скомандовал вдруг Кош Невмертич. — Быстро домой — и никаких глупостей, пока вас не восстановят. Ясно?

— Ясно! — Анчуткин сполз со стула. — А очки?..

— Пришлю вам завтра, — Кош Невмертич потрепал его по макушке. — Трофим стоит на крыльце, главное — до дверей дойдите.

— До свидания, — попрощался с ним Анчуткин. — До свидания, Василиса!

Я промолчала, потому что мне было совестно смотреть на его радостную физиономию. Когда Анчуткин вышел, и вдоль окна промелькнул свет фар, я сказала:

— Почему вы не отчислили меня вместо него? Борька хочет учиться, он прямо пищит от вашего института. Ему трудно будет этот месяц. А я бы только обрадовалась.

— Колобок тоже радовался, когда сбежал от дедушки и бабушки, — ответил ректор.

— Прекратите обзываться! — вскинулась я. — Я же не называю вас Розовым Слоником!

Он потер подбородок, но в неровном свете свечи мне показалось, что Кош Невмертич прячет улыбку.

— Хорошо, — сказал он, — заключим соглашение. Я больше не вспоминаю про Колобка, а вы — про розового слоника.

— Это трудно сделать, — теперь я воинственно скрестила на груди руки. — Боюсь, это было огромным потрясением для моей детской психики.

— Вы уже не ребенок, Краснова, — напомнил ректор. — Двадцать восьмого вам исполнилось восемнадцать.

— И что? — возразила я. — Это значит, что меня должно штырить от ваших розовых стрингов и голой задницы? Как у вас все легко!

Мне показалось, он опять усмехнулся, но это могла быть просто игра теней.

— Почему вы не включите свет? — спросила я с вызовом. — Обязательно сидеть при свечах, как столетние деды?

— Черные дела не делаются при ярком свете.

Я посмотрела на него подозрительно: это он так шутит? Какие черные дела?

— Но я вас понял, Краснова, — сказал ректор. — Что вы хотите за молчание?

— Испугались, что всем расскажу? Правильно испугались, — я посчитала нужным припугнуть его. — Если хотите, чтобы я молчала про ваши фокусы, расскажите мне всё.

— Всё? Это что же — всё?

Он опять насмехался надо мной, и я торопливо заговорила, хмуря брови и стараясь выглядеть взрослее.

— Я хочу знать, почему родители прятали меня от вас. Почему в вашем институте типа все равны, но кто-то ровнее. Почему вы не можете прямо сказать родителям Царёва, что их сынуля — оболтус и гад, и что он устроил в группе средневековье с делением на высших и низших. Почему со мной все говорят загадками, вместо того, чтобы говорить прямо. Почему…

— Остановитесь, Краснова, — Кош Невмертич направил ладонь в сторону свечи, и она погасла, как от порыва сильного ветра.

Я не успела удивиться этому, потому что в следующее мгновение ректор оказался рядом со мной, и было уже не до удивлений его магическими навыками.

С улицы сквозь щели жалюзи проникал скупой рыжий свет, но его хватило, чтобы я разглядела, как горят глаза мужчины, нависшего надо мной. Прядь волос коснулась моего лица, и я зажмурилась, потому что чувствовать его так… так близко… это было почти невыносимо… особенно после его рыжей Алисы…

— Почему, вы думаете, никто не рассказал вам этого раньше? — ректор заговорил приглушенно, и мне казалось, что его голос материален, и опутывает меня, как веревками, по рукам и ногам, захлестывает петлей по горлу, сдавливает сердце.

— Все что-то скрывают… — залепетала я.

— Потому что никто вам ничего не обязан, — перебил он меня. — Ни в мире людей, ни в мире волшебном. Особенно в волшебном. И волшебство — это не сказочки про волшебные палочки. Каждый, в ком есть хоть какой-то процент волшебных сил, должен понять, что он одинок в борьбе со своей силой, со своим даром. Либо побеждаешь ты, либо побеждают тебя. Если сила победит тебя, то рано или поздно я подберу тебе хорошенький домик — маленький, гладкий, в жемчугах или бриллиантах, где ты будешь вечно болтаться в вакууме, в тишине, в темноте, и сможешь лишь сожалеть об упущенных возможностях. Возможно, многие обрадуются, если ты окажешься в камере Особой тюрьмы. А некоторые, возможно, постараются, чтобы ты оказалась там как можно быстрее.

— Это будете решать вы? — мне казалось, что я уже в Особой тюрьме — плещусь там, как желток — жидкая, бесполезная субстанция.

— Или тот, кто придет на мое место. Видишь ли, Кощей — это не сущность, это должность. Пока ее занимаю я, но завтра могут избрать другого — более сильного, если найдется. Более ловкого, более… влиятельного. Проснется дар, например, у Анчуткина. Или Царёв вдруг захочет стать повелителем душ…

Я невольно вздрогнула, и Кош Невмертич сразу это почувствовал.

— Дрожишь, — почти шепнул он мне на ухо, и от этого шепота меня затрясло уже нешуточно. — Правильно делаешь, что боишься. Не жди поддержки и понимания от волшебника. Каждый, кто ведет бой со своей силой, теряет человечность. Все мы — немного звери, немного птицы, гады или рыбы. Ты же не полезешь в клетку с тигром, надеясь, что он тебя пожалеет?

— Я вообще не полезу к тигру…

— Ты уже в клетке. И никогда из нее не выберешься. И только тебе решать — будешь ты ждать, что хищники тебя пожалеют, или попробуешь отрастить когти и зубы, и дать отпор. Ты либо защищаешься, либо погибаешь. Третьего волшебнику не дано.

— Я не волшебник, и я не хочу так жить, — произнесла я с ужасом.

— Твои родители хотели уберечь тебя от этого, — согласился Кош Невмертич. — Но сослужили тебе дурную службу. Я дал тебе шанс выжить в нашем мире. Я пытаюсь тебе помочь. Но ты делаешь всё, чтобы мне в этом помешать, и вредишь себе. Постоянно вредишь. Только запомни, что это твой выбор — стать жертвой и погибнуть, или выжить и стать хищником.

— Но я не хищник, а лягушка, — пробормотала я, уже жалея, что напросилась на этот разговор.

Как легко было жить в мире, где можно было просто ходить по улицам, просто танцевать, просто совершать глупости, а по вечерам пить бабулин чай с таволгой и объедаться роллами или пирожками с вишневым вареньем…

— Трофим приехал, — ректор резко отстранился от меня, и мне показалось, что я слышу, как с хлопком лопнули стягивающие меня невидимые путы. — Идите, Краснова, и проведите эту ночь спокойно, без приключений. Иначе я и в самом деле поверю, что вы — не Василиса Прекрасная, а Василиса Опасная.

Я вскинула голову, но поняла, что он смеется, и подавила тяжелый вздох. Какая я прекрасная?

— Васька Опасная — так меня дразнили в школе, — я спрыгнула со стула и слишком старательно и долго одергивала футболку с Элвисом.

Ректор наблюдал за мной, склонив голову к плечу.

— Значит, я еще и угадал, — сказал он и тактично намекнул: — Спокойной ночи.

— А что с тюрьмой?.. — я медлила уходить, мне страшно хотелось, чтобы произошло что-то, из-за чего мне придется остаться. Остаться в этом доме, с ним.

— Благодаря вам, у меня будет вовсе не спокойная ночь, — ответил ректор, указывая на дверь. — Сейчас мне предстоит спуститься в хранилище, навести там порядок, отыскать очки Анчуткина, заново систематизировать камеры, проверить замки и выяснить, не сбежал ли кто под шумок. Мне кажется, все это было сделано для того, чтобы освободить кого-то из заключенных. Такие попытки и раньше случались, но так далеко никто еще не забирался.

— Кош Невмертич, — я опустила голову, потому что говорить об этом мне было трудно, но промолчать было просто невозможно, — я не все вам рассказала.

— Не все?

— Про Особую тюрьму.

— Слушаю, — он стал необыкновенно серьезен.

Я глубоко вздохнула и призналась:

— Я открыла одно яйцо. И из него, похоже, кто-то вылез.