Глава 18

Конечно же, я рассказала Кошу Невмертичу о том, как зимнее яйцо открылось со взрывом, и как появилась женщина в зеркальной маске. Конечно же, я спросила, кто она такая и за что ее посадили в Особую тюрьму. Но оказалось, что ректор может ответить только за те камеры, которые были заполнены после пятидесятых годов прошлого столетия. Архивы были утеряны во время войны, и определить, кого содержало зимнее яйцо, было невозможно.

Он подробно расспросил меня, как выглядела женщина, что сказала, как исчезла. Я видела, что он очень обеспокоен, хотя и пытался скрыть это от меня. Наверное, я даже не увидела его беспокойство, а как-то почувствовала. Его тревогу, его волнение. Он волновался за меня. И за Анчуткина. И даже за балбеса Царёва. Я не могла не признать, что так и должен поступать настоящий преподаватель, но мне все равно было досадно, и обидно. Потому что мне хотелось, чтобы он волновался именно за меня — за Васю Краснову. И еще мне было стыдно. Я вспоминала, что ректор сказал, когда я начала шантажировать его, и всё больше убеждалась, что он прав. Он во всем прав.

Родители пытались оградить меня от этой жизни — волшебной, полной обязательств и опасностей, где каждый сам за себя, и никто не обязан вести тебя за ручку, терпеливо объясняя, что такое «хорошо», а что — «не очень». И тем более никто не обязан нянчиться со взрослой девицей, которая взрывает и поджигает все вокруг, не желает ничего знать о собственном даре и нарушает все законы и правила мира людей и мира волшебников.

Зачем я полезла к ректору в дом? Зачем начала шнырять по комнатам? Мне ведь не пять лет, в самом деле. Я прекрасно понимала, что так поступать нельзя. Что я вторгаюсь в чужую жизнь. В его жизнь.

Но… тогда я не смогла остановиться. Мне хотелось узнать о нем больше. Увидеть, как он живет, чем живет, как проводит свободное время…

Я хотела стать ближе к нему.

Только так и не стала ближе. Наоборот — пропасть между нами увеличилась. Плюс к этому я сделала Коша Невмертича соучастником, поспособствовала отчислению Анчуткина и… и кто знает, что натворила, выпустив из Особой тюрьмы даму в зеркальной маске.

Об этом страшно хотелось с кем-то поговорить, но ведь Кош Невмертич велел молчать — поэтому я не могла рассказать о хранилище Особой тюрьмы родителям или Ленке. Можно было обсудить это с Анчуткиным, но я вдруг поняла, что не знаю, где он живет и как можно с ним связаться.

А откуда, кстати, он узнал, где живу я? И как узнал, что Кош Невмертич прописал мне домашний режим?..

Обо всем этом я размышляла, когда на третий день моего вынужденного отдыха бабушка отправила меня в магазин за продуктами. Я уныло брела от супермаркета, забросив пакет с покупками на спину, на манер рюкзака, и уже возле самого подъезда остановилась, как вкопанная. В нашем дворе был припаркован «Лексус». Тот самый, цвета мокрого асфальта, с брелком-черепом на передней панели… За рулем никого не было, и я даже заглянула в салон через лобовое стекло — пусто!..

Я взлетела по ступеням на одном дыхании, потому что лифт был занят, а ждать, пока он спустится, у меня не было сил. Задыхаясь (и вовсе не от быстрого бега), я открыла двери и ввалилась в прихожую.

— Вот и Василиса пришла, — раздался голос бабули, и сама она выглянула из зала — в своем парадном бархатном платье, как будто собралась в театр. — А у нас гости, Васечка. Принеси пирог, пожалуйста, — и добавила, обращаясь к кому-то в комнате: — Вам обязательно надо попробовать мой яблочный пирог. Я делаю его по старинному рецепту, мой покойный муж очень увлекался историей, особенно дореволюционной гастрономией…

— Да, я читал его книгу, — раздался голос Коша Невмертича, и я прислонилась к стене, потому что у меня подогнулись колени. — «Тайны русской кухни» — отлично написано, и какой богатый материал собран…

— Петруша очень долго работал над ней! — по голосу я слышала, что бабушка прямо плавилась от счастья, что нашелся ценитель дедушкиного таланта. — Вот сейчас и попробуете, как я применила на практике Петрушину теорию… Нет-нет, я настаиваю!.. Василиса!

Я отлипла от стены, разулась и прошла в кухню, поставив пакеты на пол. На окне отдыхал фирменный бабушкин яблочный пирог, который мы все обожали и подъедали до последней крошки. Я неторопливо вымыла руки и долго вытирала их, пока в кухню не влетела рассерженная бабуля.

— Вася! — шепотом закричала она на меня. — Ты чего копаешься?! Там приехал твой преподаватель, — она схватила пирог и молниеносно переложила его на самое дорогое блюдо — германского фарфора, с оленями и фазанами.

— И чего ему понадобилось? — спросила я небрежно.

— Ждет тебя! — бабуля мельком посмотрелась в кофейник, как в зеркало. — Какой мужчина! Но тебе не понять! Переоденься и приходи.

Она умчалась к гостю, щебеча, как птичка, а я тоже посмотрелась в кофейник. Он был круглый, и показал мое отражение в самом уродском виде — на переднем плане огромный нос, и глаза — маленькие-маленькие, и съезжаются к переносице.

Какой, вообще, смысл переодеваться? Я оглядела свой обычный наряд — толстовку и драные джинсы, потом вздохнула, сняла бейсболку и бросила ее на пакеты с продуктами. Да плевать, собственно, как я выгляжу. Все равно нет у меня розовых чулочков и розовых кружевных лифчиков.

Потоптавшись в коридоре, я все-таки появилась в зале, стараясь выглядеть самым невозмутимым образом. Бабуля как раз нарезала пирог, рассказывая, как он готовится — яблочные дольки выкладываются на слой теста и заливаются кремом из сметаны и яиц.

— Такой пирог готовили в семье Цветаевых, — говорила она, любовно пододвигая блюдечко с угощением ректору, сидевшему в любимом дедушкином кресле, в которое до сегодняшнего дня допускался только папа.

Кош Невмертич слушал очень внимательно, держа фарфоровую чашку из германского сервиза. Эти чашки бабушка доставала только в самых торжественных случаях. Надо думать, сейчас был именно торжественный случай. Торжественный!.. Ха!..

— Здравствуйте, Краснова, — сказал ректор с милой улыбкой, как будто пару дней назад я не разнесла волшебную тюрьму.

— Здрасьте, — буркнула я, не зная, куда девать руки, можно ли мне сесть или лучше смыться, пока не поздно.

— А я вот убеждаю Софию Дмитриевну, что вам интересно учиться в нашем институте, и что для больших успехов вам необходимо именно интернатное образование. Хотя бы в первом семестре. А там посмотрим, дорогая София Дмитриевна, там посмотрим, — он улыбнулся бабуле, и она смущенно покраснела.

— И все же, домашний уют — это то, чего не хватает современным деткам… — залепетала она.

— Конечно, домашнюю обстановку ничто не заменит, но у нас замечательный коллектив, прекрасные комнаты в общежитии, — заверил ректор, — мы все очень любим Василису и верим, что у нее огромный потенциал.

— Василиса всегда была умной девочкой, — с гордостью сказала бабушка.

— И сейчас она тоже поражает нас своими знаниями и усердием, — подтвердил ректор, глазом не моргнув. Потом он повернулся ко мне и любезно сказал: — Василиса, я хочу сегодня забрать тебя в институт, если София Дмитриевна позволит, разумеется…

— Раз вы считаете, что Васечке будет лучше среди сверстников, то я полностью доверяю вашему преподавательскому чутью, — подхватила бабушка. — Василиса, предложи Кошу Невмертичу еще чая, — она указала на заварник.

— Я сам прекрасно справлюсь, — заверил ректор, — и о вас позабочусь, с вашего разрешения, — он подлил чая в чашку бабушки. — Пирог — изумительный. Живи мы во времена пиратов, я бы вас украл, София Дмитриевна. Честное слово — украл, как самое драгоценное сокровище. Чтобы вы готовили только для меня.

Невозможно было смотреть, как он вьет из моей бабули веревки. Потому что она уже готова была украсть ректора, и краснела, краснела…

Я сунула руки в карманы и плюхнулась на диван рядом с бабушкой и придвинула к себе пирог, чтобы отрезать кусок для себя. Меня бесили эти манерные сюсю-пусю, которые устроили ректор и бабушка. А может, больше бесило, что я не могла так же, с такой же непринужденностью, болтать с ними — я совсем не знала, что сказать. Хотелось вставить что-то такое же легкое, флиртовое… Да ну. Наплевать. Я решительно взяла нож.

— Думаю, надо дать Василисе время, чтобы собраться, — сказал Кош Невмертич, наблюдая, как я отрезаю кусок чуть ли не в четверть всего пирога. — Простите, что ворвался к вам без приглашения…

— Ну что вы, в этом доме вам всегда будут рады! — только что не пела бабуля.

— Тогда я подожду в машине, — ректор поднялся, и бабушка вскочила легко, как школьница. — Всего доброго, София Дмитриевна, счастлив был познакомиться, — и он поцеловал ей руку с такой почтительностью и так красиво, словно присутствовал на великосветском банкете.

Я замерла, забыв вытащить ложку изо рта, а бабушка (судя по ее счастливому виду) готова была отдать ректору не только меня, но и все свои сбережения, в придачу с германским фарфоровым сервизом и дедушкиной коллекцией старинных монет.

— Жду вас, Краснова. Надеюсь, часа вам хватит, — напомнил мне Кош Невмертич и в сопровождении бабули удалился.

Я с отвращением бросила ложку на блюдечко. Блюдечко жалобно звякнуло и уронило отбитый краешек. Я не успела скрыть следы преступления, потому что бабушка вернулась почти сразу, но не получила ни полсловечка упрека.

— Какой замечательный молодой человек! — восторгалась бабуля, перекладывая мой кусок яблочного лакомства на другую, целую тарелку. — И это его манера говорить с тобой, как с королевой… Ах! — она мечтательно закатила глаза. — Будь я помоложе лет на пятьдесят, непременно влюбилась бы. Вот непременно! Да даже будь моложе лет на сорок…

Мне сразу расхотелось есть и я вяло поковыряла сладкий крем и хрустящую корочку пирога.

— Такой галантный, — бабушка не нуждалась в моих ответах — достаточно было, что я слушала. — Это редкость в наши дни. Уверена, что и институт под руководством такого человека — это образчик утонченного вкуса!

— Угу, — кисло произнесла я. Видела бы бабуля розовые стринги этого прекрасного и галантного. И его любовницу в розовых кружевах.

— Только представь, он принес нам билеты в театр! — продолжала восторгаться бабушка.

Я настороженно подняла голову — это было что-то новенькое.

— В театр? — переспросила я, помедлив.

— На моего любимого Доницетти, — бабушка в упоении закрыла глаза и прижала руки к груди. — И в ту самую ложу, из которой твой дедушка впервые меня увидел! Правда, тогда мы представляли «Снегурочку». Я была Снегурочкой, и на мне была шубка из белого пуха — чтобы походило на снег…

Дальше следовала история, которую в нашей семье знали все, потому что бабушка рассказывала ее по меньшей мере раз в неделю.

— Ба, я собираться пойду, — прервала я бабулины воспоминания, когда она дошла до сапожек, которые ей пришлось красить, чтобы они стали белыми.

— Иди-иди, — засуетилась бабушка. — Не заставляй Коша Невмертича долго ждать! У него, наверняка, много дел, не ты одна. Кстати, а он серб по национальности? Такое необыкновенное имя…

— Да, серб, — отмахнулась я и добавила уже тише: — Наверное.

Собирать мне было нечего, поэтому я просто скинула в сумку все, что попалось под руку. Мысль о том, что ректор сам приехал за мной, и радовала и пугала. Не просто так ведь он к нам заявился. Хотел бы привезти в «Иву» — отправил бы Трофима. Бабушка на прощание сунула мне в руки узелок с пирогом и дала тысячу наставлений, как следует вести себя с таким великолепным человеком, как Кош Невмертич, и что в конце недели мы идем в оперу, и мне следует надеть платье.

— Меня определили на интернат-обучение, — напомнила я. — Ты лучше маму возьми.

— Кош Невмертич сказал, что отпустит тебя, — обрадовала меня бабуля. — Он считает, что музыкальная культура — одно из важных столпов воспитания молодежи.

— Ты же знаешь, я оперу не очень… — промямлила я.

Честно говоря, оперу я любила очень «не очень». Последний раз мы с бабушкой ходили на «Князя Игоря» и я едва выдержала, чтобы не уснуть.

— Просто ты редко там бываешь, — авторитетно сказала бабушка. — А «Любовный напиток» — то, что надо для молоденькой девушки, чтобы полюбить классику раз и навсегда.

— Что?! — перепугалась я, услышав про какие-то приворотные зелья. — Я ничего пить не буду!

— Опера называется «Любовный напиток», — бабушка вздохнула. — Василиса, как можно быть такой невежественной?

Она поцеловала меня и махала с балкона, пока я шла к серому «Лексусу», едва переставляя ноги.

Кош Невмертич стоял возле машины и распахнул передо мной заднюю дверцу. Он поклонился бабуле, получил от нее воздушный поцелуй, а потом сел за руль.

— Где ваш Трофим? — спросила я, когда мы проехали два квартала в гробовом молчании.

— У него сегодня выходной, — коротко ответил ректор.

— Вы узнали, что за женщина была в зимнем яйце? — спросила я, волнуясь.

— Нет, не узнал, — видимо, Кош Невмертич был в добром расположении духа, раз отвечал на мои вопросы без язвительных подковырочек и вообще… отвечал. — Но судя по тому, что она говорила на русском языке, без акцента, это кто-то из наших волшебников. Яйцо было сделано в 1913 году, поэтому я думаю, что искать надо несколькими годами ранее.

— Что искать?

— Какое-то происшествие, которое и послужило основанием заключения в Особую тюрьму. Но вам не следует беспокоиться, Краснова. Ваше дело — проявить прилежание в учебе и забыть обо всем остальном.

— Повторяетесь, — проворчала я.

Мне очень хотелось, чтобы он сказал еще что-нибудь, спросил о чем-то, но мы ехали по городу, и Кош Невмертич даже не бросил на меня ни одного взгляда в зеркало заднего вида. А я мучилась, не зная, о чем заговорить — мне казалось, что бы я ни придумала, какую бы тему ни предложила — это все будет мелко, неинтересно, а то и смешно ректору. Ведь я так мало знаю…

Уже подъезжая к «Иве», я осмелилась заговорить.

— Спасибо за билеты, Кош Невмертич, — сказала я голосом отличницы-первоклассницы. — Бабушка очень любит театр. Она сама пела там когда-то.

— А вы, Краснова, к опере холодны, — сказал ректор скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Нет, я обожаю оперу! — пылко и торопливо возразила я. — Особенно… «Любовный напиток».

— Так это же замечательно, — подхватил ректор с энтузиазмом, и я заерзала, угадав какой-то подвох. — Я тоже обожаю Доницетти, и рад, что наши вкусы совпали.

— Ага, — пробормотала я.

— Значит, мы прекрасно проведем вечер. Я с удовольствием посмотрю спектакль вместе с вами, — он посмотрел в зеркало, и взгляды наши встретились.