Глава 19

Предстоящий поход в театр стал моим кошмаром, даже вторжение в хранилище яиц казалось мне сейчас не таким страшным. Мне постоянно снились дурные сны — вот мы с ректором в ложе, все смотрят на нас, он одет с иголочки — немыслимо элегантный, уверенный в себе, а я — в драных джинсах и растянутой футболке. В партере сидят Ленка, Косынзянова, Царёв и Козлов, и все они презрительно посматривают на меня, а Козлов обидно хохочет, показывая пальцем. Или еще страшнее — я засыпаю под очередную арию, силюсь открыть глаза, но не могу бороться со сном, и валюсь с сиденья, на потеху всем — и зрителям, и артистам.

К пятнице я совершенно извелась, но в субботу мне предстояло сдать зачеты по шести предметам, по темам, которые я пропустила с начала учебного года, и волей-неволей пришлось сесть за учебники.

Но промывка мозгов, устроенная Кошем Невмертичесм, пошла на пользу, потому что читая «Историю волшебства», я больше не путалась в именах волшебников, магов и астрологов, и прочла даже больше, чем задавал мне Облачар.

На лабораторной по артефакторике я смогла даже без помощи Анчуткина посеребрить оловянную ложечку всего лишь прочитав заклинание, а на уроке физического внушения совершенно неожиданно зачаровала Машу Колокольчикову, которую поставили в паре со мной.

— Очень хорошо, Краснова, — похвалил меня преподаватель, поводя ладонью перед лицом Колокольчиковой и позволяя ей отмереть. — Вы где-то подсмотрели этот прием или догадались сами?

— Какой прием? — удивленно спросила я, и наши отличники притихли, слушая в оба уха.

— Значит, на интуиции сработало, — усмехнулся препод, подкручивая седой ус. — Только что вы нам продемонстрировали великолепное исполнение приема Менезиш, изобретенного в 1660 году госпожой Луишей Менезиш, которая при помощи него смогла добиться особых привилегий у Филиппа IV. Это программа четвертого курса, так что сегодня получаете от меня «отлично». Говорят, вы занимались танцами?

— Да, — скромно ответила я, стараясь скрыть, как я довольна, что у меня получилось (пусть и нечаянно) что-то, чем можно поразить одногруппников.

— В субботу жду вас на кружковые занятия, — объявил преподаватель. — Мы занимаемся в спортзале, в семнадцать часов, просьба не опаздывать. Прочтете десять параграфов, что пропустили.

Я только мысленно застонала про себя. Десять параграфов! Зачеты, кружковые занятия, а потом еще поход в театр. И вечер в одной ложе с ректором!..

После спортзала, когда мы с Колокольчиковой шли на ленту по истории волшебства, вспоминая всех преподавателей магической школы в Севилье, начиная с магистра Гебера, нас догнал Царёв.

— Краснова, — сказал он с такой улыбочкой, словно мы были друзьями с детского сада. — Мы в субботу в «Седьмых небесах» будем. Пойдешь с нами?

Колокольчикова вытаращила на нас глаза, потеряв дар речи, но я, как ни в чем ни бывало, поправила бейсболку и небрежно сказала:

— В субботу у меня дела, я в театр иду.

— В театр? — теперь на меня вытаращился Царёв.

Еще он имел неосторожность хмыкнуть, и я с трудом сдержалась, чтобы снова не расквасить ему нос.

— Вали сам на свои «Небеса», — ответила я. — «Вершки» недобитые.

— Краснова, ты чего? — обиделся Царёв, но я уже шла дальше по коридору, и за мной затрусила Колокольчикова.

К вечеру субботы я не чувствовала ни рук, ни ног, ни мозгов. И была, если верить ректору, сущим Колобком. Мне вручили увольнительный лист, обыскали на выходе из «Ивы», и я поехала к бабуле, успев вздремнуть в вагоне метро.

Бабуля встретила меня уже при параде — с прической, маникюром и макияжем, в новом шелковом платье — золотисто-рыжем, струящемся.

— Что так долго, Василиса! — запричитала она с порога. — Быстренько кушай, одевайся и бежим!

— Слушай, ба, — я села на тумбочку в прихожей и поняла, что никуда не хочу идти, — может, ты одна сходишь? У меня такая неделя была…

— Как это — одна?! Быстро собирайся!

Я со вздохом потащилась в свою комнату, отказавшись ужинать, и увидела на кровати платье, приготовленное для меня — новое, которое бабуля, видимо, прикупила специально к походу в театр. Оно полностью отражало ее представление о том, что значит «красиво». Платье было бледно-желтое, с отложным кружевным воротничком, длинное в пол. Я представила, как глупо буду выглядеть в нем, постоянно путаясь в подоле, и как ректор будет насмешливо поглядывать на меня — пацана в платье.

Когда бабушка появилась с горячей плойкой и флаконом лака для волос, я стояла в джинсах (правда, не рваных), и в белой рубашке, которая была у меня «для официальных случаев».

— Вася… — потрясенно прошептала бабушка, отыскивая взглядом желтое платье, но его не было видно, потому что я загодя позаботилась свернуть его в тугой комочек и подсунуть под металлический козырек за окном — чтобы наверняка не нашли.

— Или я иду в этом, или не иду совсем, — сказала я упрямо.

— Тебя не впустят в таком виде!

— Тем лучше.

— Василиса!

Но я стояла на своем.

В результате, мы прибыли в театр, не разговаривая друг с другом. Бабушка дулась, а я делала вид, что мне все равно. По мне, так все ее переживания были ерундой — на меня все равно никто не смотрел, а в партер проходили такие же несчастные, как я, одетые еще хлеще.

Мы поднялись на второй этаж и контролер показала нам нашу ложу. Я ожидала, что там будет Кош Невмертич, и заранее готовилась изобразить равнодушный взгляд, но ложа была пустая.

Я не любила смотреть спектакли, сидя в ложе. Вид отсюда на сцену был никакой — и сбоку, и сверху, поэтому я сразу пересела в уголок, стараясь держаться в тени. Зато бабушка села к самому краю, изящно оперевшись локтем, и с удовольствием поглядывала в партер.

— Как жаль, что ты не хочешь окунуться в эту атмосферу праздника, — вздохнула она, и я поняла, что бабуля уже не сердится — театр на нее всегда так действовал. — Ведь это — праздник! Праздник! Хоть программку прочитай, — она протянула мне буклет.

Я развернула его больше для того, чтобы у бабушки не было повода для новых обид, и первое, что увидела — распечатку либретто «в переводе с итальянского».

— Здесь еще и на итальянском петь будут? — спросила я с тоской.

— Ты даже не заметишь этого, — радужно пообещала бабушка. — Опера — это волшебство, которое понятно каждому, независимо от языка.

— Ну-ну, — только и пробормотала я и даже не стала читать либретто, приготовившись бороться со сном на протяжении ближайших трех часов.

Свет уже пригасили, а ректор все еще не появился. Я сидела, как на иголках, не зная, что лучше — чтобы он пришел или совсем не появлялся.

— Ой, Ва-а-а-сечка! — вдруг произнесла бабушка. — Посмотри-ка, кто там, внизу!

Я вытянула шею, выглядывая Коша Невмертича, но вместо него увидела Ленку. Сестра сидела в строгом черном бархатном платьице, с распущенными волосами, красивая, как принцесса. Она внимательно изучала программку, а рядом сидели Косынзянова, еще кто-то из старшаков «Ивы» и Слободан Будимирович.

Мой оживший страшный сон. Утешало только, что ни Ленка, ни остальные студенты «Ивы» не заметили меня.

— В антракте подойдем к Леночке, — воодушевилась бабушка. — Вот видишь, как хорошо — она пришла на спектакль, она знает, что по-настоящему ценно в этом мире.

— Лучше не надо, — торопливо сказала я. — Она здесь с группой. Вон их препод. Он у нас… эм… по музыке.

— Вас даже музыке обучают? Чудесно! — бабушку ничуть не удивило, что в институте, где учат «на летчиков» студентам преподают музыку. — Ах, какой красавец!

«Это точно», — подумала я, лишь мазнув по красавчику Слободану Будимировичу взглядом.

Неужели ректор не придет? Сказал, что проведет вечер со мной и бабулей… Но разве это этично — чтобы преподаватель проводил вечер вместе со студенткой?

А Будимирович, вон, сидит со студентами…

Я злилась и нервничала, а свет уже погас, и занавес дрогнул.

— Волшебное чувство, когда дрожит занавес, — шепнула мне бабушка. — Сердце дрожит вместе с ним — тонко-тонко!

У меня ничего не дрожало, и когда на сцене появились артисты, испытала настоящее разочарование — не пришел. Он просто не пришел! А ведь обещал… Хотя, не обещал. Просто сказал…

Дирижер взмахнул палочкой, и оркестр заиграл.

— Главная героиня Адина — очень умная и начитанная девушка, — шепотом рассказывала мне бабушка, догадавшись, что либретто я так и не прочла, — и ее любит Неморино — простой деревенский парень, он считает себя слишком ничтожным, недостойным любви такой красавицы и умницы, поэтому обожает ее издалека…

Я вздрогнула, и бабушка притянула меня поближе:

— Да, какие прекрасные голоса! От них дрожь по всему телу! Смотри, сейчас появится шарлатан, который продаст Неморино бутылку вина под видом любовного зелья. Неморино пьет вино и думает, что завтра Адина полюбит его, как Изольда Тристана!

«Дурак», — подумала я, невольно следя взглядом за деревенским простаком, который прикладывался к бутылке, уговаривая самого себя, что завтра гордая красавица будет принадлежать ему.

Разумеется, ничего не получилось, и Адина собралась замуж за офицера, а дурачку Неморино только и осталось, что плакать и уповать на действие любовного напитка.

Я была такой же дурочкой, думая о ректоре. Наверняка, в «Иве» по десять штук влюбленных студенток на каждом курсе. А ему не нужны студентки. У него есть Алисочка — я вспомнила ее имя. Которая носит розовые чулочки, и ради которой он надевает «розовых слоников».

В антракте бабушка потащила меня искать Ленку, как я ни упиралась. Студентов «Ивы» мы нашли в холле, возле рояля. Они столпились возле инструмента, а Слободан Будимирович наигрывал что-то веселое и очень знакомое.

Бабушка замахала рукой, привлекая внимание Ленки, и у той округлились глаза, когда она увидела меня. Судя по ее взгляду, меня опять ждала нотация по поводу моего внешнего вида, и я быстренько сбежала в уборную. Протолкавшись к умывальной раковине, я включила холодную воду, намочила руки и приложила к горящим щекам. Лучше бы я сидела в «Иве», сказала бы, что заболела…

Я посмотрела в зеркало и подумала, что схожу с ума — на меня смотрело не мое отражение, а что-то совсем другое…

Темноволосая женщина в блестящей маске, которая словно растворялась в зеркале. Я зажмурилась и встряхнула головой, а когда открыла глаза, из зеркала на меня смотрела я сама — растрепанная, с красными, как свекла, щеками.

— Девушка, вы долго здесь стоять будете? — капризно спросила какая-то тетка за моей спиной.

Я вышла в холл, как во сне, но на меня тут же набросилась Ленка.

— И что тебе так нравится быть пугалом? — шипела она на меня. — Бабушка, ты почему ей позволила?!

— Лена, не вижу необходимости обсуждать это сейчас, — попыталась защитить меня бабуля. — Лучше скажи, тот блондинчик, что играет на рояле — он и правда ваш декан? Разве деканы бывают такими? Деканы — толстые и лысые.

— Да, декан, — с досадой ответила сестра, отвлекаясь на Будимировича, который наигрывал на рояле, собирая вокруг целую армию женщин — молодых и не очень.

— Как бы я хотела с ним познакомиться, — намекнула бабушка, но Ленка только нахмурилась.

И в это время я увидела ректора. Он неторопливо шел по холлу — в черном костюме и синей рубашке, элегантный, привлекающий внимание всех. Или это мне так казалось, потому что я следила за ним, не отрываясь. Кош Невмертич чуть улыбался, и его держала под руку… Барбара Збыславовна. На ней было просто умопомрачительное платье — темно-синее, в тон рубашке ректора, с блестками на рукавах и подоле — как осенняя ночь.

Вот, значит, как… В «слоников» мы играем с Алисочкой, а в театр гуляем Ягушевскую? Ну да, с Ягушевской «слоники» — это как-то несолидно. Тут больше подойдет латекс и плетка.

— Слободан Будимирович не любит любопытных, — тем временем говорила Ленка с таким высокомерием, что мне захотелось лягнуть ее изо всех сил. Раза два, по круглому задику.

Пинать ее я не стала, но сказала, не отрывая глаз от Невмертича и Ягушевской:

— Пойдем, ба, я тебя познакомлю.

— Не вздумай!.. — начала сестра, но я уже взяла бабушку под руку и повела к роялю.

Бабушка не удержалась и скорчила гримаску Ленке, которая от такой наглости не нашлась, что сказать.

Она засеменила за нами, но останавливать не стала — это и в самом деле было бы нелепо, а я уже подошла к роялю и поставила локоть на зеркальную крышку.

Декан увидел меня, узнал и улыбнулся, а я улыбнулась ему в ответ и сказал громко, перебивая его музыку:

— Слободан Будимирович, здравствуйте. Хочу вас с бабушкой познакомить.

Он тут же перестал играть и вскочил, приветствуя бабушку полупоклоном. Бабуля была смущена и поспешила извиниться за меня:

— Простите, мы не хотели прерывать ваше исполнение…

— Ничего страшного, — ослепительно улыбнулся декан. — Значит, вы — бабушка Елены? А знаете, вы очень похожи!

— Моя бабушка пела в этом театре, — вставила я безо всякого стеснения, пока Ленка краснела и бледнела, бормоча что-то еле слышное.

— Вот как, — Слободан смешливо прищурил синие глаза. — Жаль, что вы, Василиса, не унаследовали этого таланта.

— Васечка два года проучилась в музыкальной школе, — запротестовала бабушка.

— Без особого успеха, — встряла Ленка. — Василиса, пойдем… у нас дела кое-какие…

— Никаких дел нет, — отрезала я. — Не ври.

Ленка покраснела, как помидор — прямо вспыхнула, словно ей подпалили голубинный хвост.

Студенты смотрели на нас, и многие смотрели недовольно — с чего это я вмешалась, прервав исполнение, но в этот момент я чувствовала себя, как Неморино, выпивший «любовного напитка», и предложила:

— А давайте сыграем, Слободан Будимирович? В четыре руки.

Теперь бабушка и сестра уставились на меня с неподдельным ужасом, но я уже подошла к роялю и одним пальцем сыграла первые ноты пьесы Бетховена «К Элизе» — незамысловатая и чарующая мелодия.

— В четыре руки? — дерзко повторила я.

— Давайте попробуем, — галантно ответил декан. — Но, честно говоря, я плохо представляю…

— Ведите партию левой руки, — сказала я.

Я никогда не играла эту пьесу на академических концертах, разучила ее сама, от нечего делать, и сейчас пальцы сами вспомнили мелодию. Но вместо того, чтобы играть на память, я начала что-то странное — пока Будимирович играл арпеджио левой руки, я усложнила мелодию, добавив в музыку третий голос, которого не было в партитуре оригинала. Я никогда не делала так раньше, но всё получалось по вдохновению. Или из-за злости.

Слободан Будимирович чуть слышно присвистнул и тоже начал импровизировать. Зрителей прибавилось, и они достали телефоны, снимая нас. А я уже не могла стоять спокойно и убыстрила темп, начав приплясывать прямо возле рояля. Мой азарт передался декану, потому что он вдруг задорно воскликнул:

— Краснова! Модуляцию в до мажор сможете?

— Легко, — бросила я, смутно помня, что такое «модуляция» и куда берется терция на до мажор — вверх или вниз.

Но всё получилось на удивление гармонично, и нам начали аплодировать, и краем глаза я увидела, что Кош Невмертич с Ягушевской остановились поодаль.

Первый звонок!..

— Василиса! — взвизгнула Ленка. — Скоро начало!

— Обратно в ля минор! — скомандовала я Будимировичу и подмигнула.

Мы играли так слаженно, словно репетировали вместе несколько лет. Декан засмеялся, показывая ровные и белые, как жемчуг, зубы. Да что там! Он хохотал!

— Краснова! Вам «отлично» за семестр! — воскликнул он.

— За год, — сказала я сладко, — и могу сделать вариацию стаккато.

— Добро! Делайте! — декан сам перешел на отрывистый аккомпанемент.

Второй звонок!.. Но никто и с места не двинулся! Бедный рояль стонал, будто собирался развалиться под нашими пальцами. Я оглянулась и заметила бледное лицо Ленки, изумленное лицо бабушки и… усмешку ректора. Он смотрел на нас, немного вальяжно, покровительственно, как на волнистых попугайчиков, которых он научил говорить, а потом наклонился и зашептал что-то Ягушевской на ухо.

Администратор театра — квадратненькая и бодрая, подскочила к нам, уговаривая пройти в зал.

— Это рабочий инструмент! — надрывалась она. — На нем нельзя играть зрителям!

Но ее никто не слушал.

— Поменяемся? — предложил Будимирович, и мы молниеносно поменялись местами, даже не сбившись с темпа.

Третий звонок!..

Ленка захлопнула крышку, и мы с деканом едва успели отдернуть пальцы.

Ну, Краснова!.. — сказал он, тяжело дыша, и разулыбался. — Ну и провели вы меня! В субботу жду вас на кружковое занятие, и только попробуйте опоздать!..

Последние слова он договаривал уже мне вслед, потому что бабуля схватила меня в охапку и потащила в ложу.

— Васенька! Ты была… ты была великолепна! — выдохнула она, когда мы уселись на свои места. — Господи! Почему я не знала, что ты так умеешь?!

— Ба, занавес поднимается, — сказала я, страшно довольная собой.

Бабушка желала поговорить, но на нас шикнули из соседних лож, и ей пришлось замолчать.

Теперь я не пряталась в уголочке, а поставила локти на край ложи и с удовольствием смотрела на сцену, где Неморино вдруг стал завидным женихом, и гордая красавица, взревновав, вдруг поняла, что отвергла благороднейшего человека. Иногда я поглядывала в партер, и неизменно встречала взгляд Ленки — она, как и бабушка, забыла про спектакль и буравила меня взглядом.

В третьей сцене Неморино начал знаменитую арию «Потаенная слеза». Ария, в которой он понимает, что любим, и чувствует себя настолько счастливым, что может умереть от любви.

Я слушала и думала, что бабуля права. Понять оперу даже на другом языке совсем не сложно. Главное — внимательно слушать и хотеть услышать.

Неморино пел на сцене, а я смотрела на него и думала — смог ведь недотепа добиться своего, когда поверил в свои силы. А я? А я — вовсе не недотепа. И семь процентов — это ерунда. Я и с семью процентами смогу то, чего не смогут некоторые с семидесятью.

Опера закончилась, и занавес поднимали три раза, потому что зрители снова и снова требовали артистов на поклон. Я тоже хлопала от души — мне и правда понравилось.

— Прекрасный вечер, — сказала бабушка, растроганно. — Я счастлива, Васенька. Я, положительно, счастлива.

— Да, пели неплохо, — согласилась я.

— Разве это главное? — она пригладила мне волосы. — Я всегда знала, что ты очень талантлива.

— Только родокам не говори, — грубовато пошутила я. — Упадут ведь.

— Ваня и Лида должны знать! — горячо сказала бабушка.

— Ладно, пойдем на выход, — сказала я. — А то сейчас в метро не пролезем.

— Пойдем, дорогая! Это настоящий праздник! — бабушка достала платочек и промокнула глаза. — Мне не терпится рассказать Ванечке… Он будет так рад…

Но в холле нас встретила Ленка.

— Что ты устроила?! — начала она бешеным шепотом.

— А что такое? — спросила я лениво.

— Ты… ты как себя ведешь!

Я впервые видела сестру такой — того и гляди накинется на меня с кулаками. Но меня это только позабавило.

Что, Леночка, впервые мы оказалась на пьедестале местом ниже? И как же нас это расстроило!

— Лена, что с тобой? — обеспокоенно спросила бабушка.

Нас толкали со всех сторон — люди спешили к выходу, в гардероб, а мы мешали, встав на пути.

— Давай истерики будешь устраивать потом? — предложила я сестре. — Не хочу тут до полуночи стоять.

— Бабушка! Почему ты ей ничего не скажешь! — у Ленки вдруг брызнули слезы. — Она вела себя отвратительно!

— Ты свихнулась, — сказала я ей с удовольствием.

— Лена, — сказала бабушка низким голосом. — Успокойся, на нас уже оглядываются.

Но сестру понесло:

— Пусть! Это против правил — когда студентка заигрывает с преподавателем!

— Точно свихнулась, — сказала я презрительно.

— Ты! — она смотрела на меня с неприязнью, если не с ненавистью. — Ты первокурсница, а так разговаривала со Слободаном Будимировичем…

— Лена! — бабушка схватила Ленку за руку. — Прекрати немедленно.

— Я — прекрати? — она вырвалась. — Я?!

— О-о, — протянула я, сунув руки в карманы, — да ты втюрилась в своего песняра по бантики.

Ленка задохнулась, словно я ударила ее в лицо.

— Что за глупости, — выдавила она. — Ты — моя сестра, и могла бы…

— Ой, какие мы! — покачала я головой. — Если ты ему не нужна, я при чем?

— Вася! — ахнула бабушка, а Ленка круто развернулась и помчалась куда-то, расталкивая людей.

— Вот дурочка, — фыркнула я, пытаясь высмотреть ее в толпе.

Ленку я не увидела, но увидела Коша Невмертича. Он подавал плащ Ягушевской, но смотрел на меня. И взгляд был вовсе не радостный, и даже не насмешливый. Ректор смотрел на меня… с подозрением? Я помахала ему рукой и сказала бабушке:

— Теперь точно в метро не залезем. Придется ловить такси.

— Ты некрасиво повела себя с Леной, — выговаривала мне бабуля, пока мы шли до парковки. — А ей и в самом деле нравится ваш декан?

— Разве не видно? — передернула я плечами.

Мы не успели поймать такси, потому что серый «Лексус» остановился рядом, и из салона вышел Кош Невмертич.

— Как вам спектакль, София Дмитриевна? — спросил он, распахивая перед бабулей дверцу.

— Это был творческий экстаз! — заявила бабушка, усаживаясь на заднее сиденье. — Я вам так благодарна!..

Ягушевской в салоне не было, и Кош Невмертич, закрыв заднюю дверцу, распахнул переднюю — для меня.

— Прошу, барышня Краснова, — пригласил он меня. — Довезу вас, если не возражаете.

— А если возражаю? — с улыбкой спросила я, но тут же села на переднее пассажирское сиденье.

Это было приятно — когда ректор лично подвозит тебя, и открывает и закрывает для тебя двери. Особенно приятно, если увидит кто-нибудь из «Ивы».

— А где Барбара Збыславовна? — невинно спросила я, когда автомобиль тронулся с места.

— Вероятно, поехала домой, — ответил ректор.

— И вы даже не подвезли ее? Какая невоспитанность, — я покачала головой.

Бабушка кашлянула, намекая, что я говорю лишнее, но я продолжала:

— Ведь полагается провожать свою даму. Разве нет?

Я искоса взглянула на ректора, но он смотрел прямо перед собой, уверенно обгоняя машину за машиной.

— Барбара Збыславовна — моя коллега, — поправил он меня. — А этим вечером моей дамой была София Дмитриевна, ее я сейчас и провожаю. Вы ведь не против? — спросил он у моей бабули. — Сначала забросим в институт Василису, а потом я вас прокачу до дома, София Дмитриевна. С ветерком!

— Буду вам очень благодарна, — тут же подхватила бабушка и перевела разговор на оперу.

Я предоставила ей и ректору рассуждать о тонкостях исполнения арии Неморино, а сама отвернулась, делая вид, что меня очень интересует ночной город. В машине негромко играло радио — какие-то песенки-ретро, и я пристукивала пальцами по панели в такт одной из них — смешной и задорненькой, про то, что только деньги правят миром, и только тот, у кого есть деньги, может взлететь.

— «Дорогой малыш, — мурлыкала я, — жизнь — это переменчивые надежды…».

— Вы себя хорошо чувствуете, Василиса? — спросил вдруг Кош Невмертич.

— Прекрасно, — ответила я беззаботно.