Глава 20

После театра моя учеба пошла гораздо лучше. Возможно, мне всего лишь нужно было поверить в свои силы, как Неморино, а возможно, я почувствовала себя в своей стихии, когда стала популярной после «выходки» в четыре руки с преподом.

Даже старшаки заглядывали в нашу группу, чтобы посмотреть на меня. Я прикидывалась, что мне безразлично их внимание, но самом деле я страшно гордилась своим успехом. Ленка ходила хмурая и не разговаривала со мной, даже когда мы сталкивались в коридорах института лицом к лицу. Но я втайне радовалась ее обидам — столько лет она хвасталась своими успехами, пора и мне хоть чем-то похвастаться.

Но «хоть чем-то» — это было скромно сказано. На истории волшебства я прекрасно сдавала зачеты, и Облачар довольно кивал, когда я бойко рассказывала историю магической школы Фата-Морганы в Уэльсе или магистра Оррака в Шотландии. Мне и в самом деле стало очень легко запоминать эти странные имена — я как будто читала увлекательные сказки, многие из которых были мне даже знакомы.

Мне все удавалось и на артефакторике, а на лекциях песнопений и магических внушений я просто блистала, обогнав даже Царёва, который раньше был бесспорным лидером группы. Он не оставлял попыток подружиться со мной и то и дело приглашал в ночной клуб или на посиделки «вершков», но я отговаривалась домашними заданиями или откровенно смеялась над «вершками», рифмуя обидные прозвища (и «вершки» — головы, как горшки», было самым мягким).

Я жаждала попробовать себя на занятиях по превращениям, но как назло Ягушевская взяла отгулы, и лекции перенесли. Зато на уроке магического внушения, когда преподаватель — сухонькая и тоненькая, как былинка, госпожа Щукина, попросила меня внушить Колокольчиковой, что за окном не осень, а середина зимы, с крещенскими морозами, я справилась так превосходно, что Машка посинела от холода, дрожа и стуча зубами.

— Краснова, «отлично», — объявила преподаватель с восторгом. — Замечательно сделано! Вы умочка!

Щукина была самой старшей из преподавателей «Ивы» — в старомодных очках и вязаной кофточке с перламутровыми пуговками. Она вечно все забывала, и студенты любили над ней подшучивать — говоря, что она не задавала ничего для самостоятельного обучения или не объявляла о предстоящем зачете. Иногда она об этом догадывалась, но всегда относилась к подобным шалостям добродушно. Она боялась Коша Невмертича — при его появлении смертельно бледнела и едва не падала в обморок, и немного заискивала перед студентами, что казалось мне ужасно смешным. Вот и сейчас Щукина посматривала на меня поверх очков, смущенно хлопая глазами, и вертела в руках карандаш — он крутился в ее пальцах, как заколдованный на вечное движение.

— Теперь снимите заклятие с Колокольчиковой, пожалуйста, — попросила она меня.

Несколько секунд я пристально смотрела на Машку, морща лоб, а потом заныла:

— Ой, у меня не получается, Светлана Емельяновна…

— Сейчас я помогу, — она с готовностью подбежала к Колокольчиковой и положила руку ей на плечо: — Остановись.

Машка перестала дрожать, и щеки ее тут же зарумянились, а сама она вдруг схватила Светлану Емельяновну за талию и закружилась по аудитории, вальсируя и напевая «трам-пам-пам».

Студенты не сразу сообразили, что это была моя шалость. Зато я не сдержалась и захохотала. Изумленное лицо Щукиной было на удивление идиотским, а Машка широко разевала рот, напевая «трам-пам-памы» и кружила ее, кружила.

Кто-то из «вершков» хохотнул, но сразу осекся. Одногруппники не спешили оценить мою шутку, и я обиделась.

— Разве не смешно? — спросила я у сидевших на второй парте Зайцевой и Сметанина.

Те поглядели на меня, как на трехголовое чудовище, и ничего не ответили.

— А вы что не смеетесь? — напустилась я на «вершков». — Надо мной, значит, можно шутить, а над другими нет? Идите-ка тоже спляшите! — внушение удалось, и Козлов поднялся из-за стола, двигаясь, как деревянный, схватил завизжавшую девицу из второго ряда, сбежал по ступеням и закружился в вальсе рядом с Колокольчиковой и Светланой Емельяновной.

Щукина смогла разорвать мое внушение, потому что я отвлеклась на Козлова и его танцевальную партнершу, и крикнула:

— Краснова! Прекратите сейчас же!

— Ну что вы, Светлана Емельяновна, я тут ни при чем, — ответила я, ухмыляясь.

— Краснова! — запищала она.

Очки свались с тонкого щукинского носа, и Машка благополучно на них наступила. Раздалось — «хруп!» — и вместо очков остались две палочки и две галочки, а на полу заблестели разбитые стекла.

— Какая ты неловкая! — попеняла я Машке.

— Уже не смешно, — подал голос Царёв. — Если ректор узнает…

— Ты, что ли, ему стуканешь? — я перевела на него взгляд, и Царёв вдруг рванул в сторону, даже не встав со стула, кувыркнулся, обернулся соколом и взмыл под потолок.

Чтобы заколдовать его, я должна была захватить его взглядом, но мажорчик метался туда-сюда так быстро, что я не успевала на нем сфокусироваться. Студенты ожили и послышались смешки — группа поддерживала Царёва, и это злило. Это бесило, если говорить честно.

— Смотри на меня! — крикнула я и взмахнула рукой, представляя, что перед соколом натянулась сеть.

И Царёв попался!

Птица словно с размаху налетела на невидимую преграду — полетели перья и пух, а сам сокол кубарем повалился на пол, принимая человеческий облик. Царёв стоял на четвереньках, немного одуревший от падения, и я тут же взяла его в оборот.

— Смотри на меня! — повторила я, и Царёв послушно поднял голову, уставившись мне в лицо. — Смотри неотрывно и делай, как я скажу…

Царёв медленно поднялся на ноги, и я почувствовала его, как на верёвочке — покорного, усмиренного. Сейчас я могла делать с этим гадёнышем всё, что пожелаю. Например, чтобы он сделал лужу под себя — тут, при всех.

Но я не успела ничего внушить Царёву, потому что между мной и им вдруг появился Кош Невмертич — просто возник из ниоткуда. А может, он уже давно вошел в аудиторию, но я была так увлечена погоней за соколом, что не заметила.

— С вами всё хорошо, Краснова? — спросил ректор. — Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, — ответила я ядовито и спросила невпопад: — Где вы храните самое ценное сокровище, господин Невмертич? — мысленно я словно набросила на него веревку — захлестнула вокруг шеи, чтобы не смог вырваться. — Говорите же! Где прячете?..

— В сейфе, в спальне, — ответил он очень спокойно, но взгляд стал холодным и пристальным. — Только вам туда не добраться.

Мне показалось, что из его глаз вылетели молнии и ударили меня в голову — прямо в мозг, заставив на секунду ослепнуть от боли.

Когда я пришла в себя — я сидела на полу, хватая ртом воздух, а Кош Невмертич, как ни в чем не бывало, говорил Щукиной, вертя в руках сломанные очки:

— Вы поторопились, Светлана Емельяновна. Краснова пришла к нам недавно, ее дар еще на стадии брожения. Я бы хотел, чтобы вы не слишком нагружали ее практическими заданиями. Пока. Пусть сначала уделит внимание теории.

— Да, Кош Невмертич, — бормотала преподаватель и тряслась, как осиновый лист. — Конечно, Кош Невмертич, я так и сделаю…

— Буду признателен, — кивнул он. — Вот ваши очки, уважаемая Светлана Емельяновна. Впредь будьте осторожнее, пожалуйста.

— Благодарю, благодарю… — она взяла целенькие очки, чуть не выронила их, и с третьей попытки водрузила на нос.

Я оглянулась. Студенты стояли навытяжку, Колокольчикова лила слезы, оперевшись о стену, а Козлов — бледный и злой — тоже сидел на полу, все еще держа за руку девицу, которая пыталась разжать его пальцы. Царёв держался лучше всех — он даже смог дойти до своего стола, но там рухнул на стул и обхватил голову, совсем как Анчуткин, когда ему внушили муравьев.

— Славно повеселились, Краснова, — сказал ректор, поворачиваясь ко мне. — И правда думаете, что это забавно?

— Разве тут не так развлекаются? — дерзко спросила я, хотя сердце трусливо подергивалось — мне совсем не хотелось снова получить молниями по мозгам. — Когда эти двое, — я указала на Козлова и Царёва, — наколдовали муравьев на Анчуткина, тоже было весело.

— Что ж, — ректор холодно улыбнулся, — значит, вы тоже, как эти двое, сегодня придете ко мне в кабинет после лекций.

— Чистить ваши яйца? — ответила я нахально. — Признаться — так себе наказаньице.

Студенты ахнули, но ректор улыбнулся еще любезнее.

— А чтобы вы могли подумать и осознать, — сказал он, проходя мимо меня, — предлагаю вам помолчать до окончания лекций. Преподавателей я предупрежу, — он наклонился и потрепал меня по голове, как нашкодившего щенка.

Я дернулась из-под его руки и хотела сказать, что молчать не собираюсь, но не смогла произнести ни слова — язык стал, как каменный, голос пропал, и из моего горла вырвалось лишь сипение.

— Продолжайте занятие, Светлана Емельяновна, — Кош Невмертич кивнул студентам, разрешая им сесть. — Колокольчикова, загляните в медчасть, Царёв вас проводит.

Он ушел, а Щукина сказала дрожащим голосом, поправляя очки:

— Пройдите на место, Краснова.

Я тяжело поднялась и села за первый стол, где сейчас сидела одна. Занятие пошло своим чередом, хотя потрясение чувствовалось — студенты сидели молча, а Светлана Емельяновна то и дело забывала, что хотела сказать. Прозвенел звонок, и я побросала в рюкзак учебники и тетради. Язык напоминал сырую котлету, и вынужденное молчание бесило.

Вообще-то, это незаконно — ставить физические опыты на людях.

Я подумала об этом и остановилась, хотя шла к выходу. Кто-то из студентов натолкнулся на меня, заворчал недовольно, но сразу же затих и прошмыгнул мимо в коридор.

А меня словно снова ударило в мозг молнией — это что я сейчас вытворяла? Это я — которая всегда считала, что самое главное — свобода, и нельзя ущемлять ее ни в ком. Что больше всего возмутило меня в «Иве» в первые дни? То, как «вершки» пользовались своими магическими талантами, потешаясь над «корешками». И как сейчас поступила я сама?..

Мне это совсем не понравилось. Очень не понравилось.

Я вспомнила, что говорил Кош Невмертич про борьбу с собственным даром, который хуже зверя. Вот это и есть — борьба?.. Это именно из-за дара я вела себя, как мажор, попутавший берега?

Мне стало горько и противно.

Последние лекции я сидела, нахохлившись, обдумывая, что произошло и что мне за это будет. По сравнению с тем, что устроила я, выходка с муравьями была просто детсадовской шалостью.

К концу учебного дня я совсем измучилась от вынужденного молчания и угрызений совести, но отправилась в кабинет ректора с гордо поднятой головой. Пусть не думает, что я о чем-то сожалею. Да, немного перегнула палку, но не я первая начала эти шуточки.

Как и в прошлый раз, ректор сидел в кресле за столом, подперев голову.

— Вы вовремя, Краснова, — сказал он, поднимаясь из кресла и глядя на часы. — Это похвально.

Я могла только промолчать и выразить взглядом все, что я думаю по поводу методов обучения в «Иве».

Кош Невмертич подошел ко мне, двумя пальцами взял за подбородок и тут же отпустил. Я с облегчением почувствовала, что язык ожил.

Работа вас ждет, — ректор указал на шкаф с яйцами. — Постарайтесь управиться за час.

— Постараюсь, — буркнула я, на этот раз опасаясь говорить лишнее.

Меня уже ждали ведро с водой и тряпки, и я, бросив рюкзак на пол, сразу приступила к делу. Я думала, ректор уйдет, но он задержался, как-то странно поглядывая на меня — слишком пристально, изучающее.

Я спиной ощущала его взгляд, и видела отражение Коша Невмертича в стеклянной дверце. Ну и чего он здесь застыл?!.

Чтобы избавиться от смущения, я начала напевать песенку, которая запомнилась мне во время последней поездки в машине ректора.

«Сверчок стрекочет от любви… земля вращается, потому что вокруг нее кружит любовь… но если у тебя нет денег, малыш, ты никогда, никогда не взлетишь…».

Я успела почистить три яйца, когда ректор спросил:

— Краснова, вы знаете итальянский?

— Нет, — пожала я плечами. — Откуда? Я в школе английский изучала.

— Вместе с тем, у вас прекрасное итальянское произношение.

Он не шутил. Я посмотрела на него и не увидела привычной усмешки.

— Песенку-то вы на итальянском поете, — сказал Кош Невмертич уже на пороге.

Дверь закрылась, и я осталась в кабинете ректора одна. На итальянском? Я постаралась припомнить, что пела, и не смогла повторить ни строчки. Мотив крутился в голове, но слова исчезли без следа.

Фу, ерунда какая-то.

Я щелкнула ногтем по красным прозрачным камешкам, украшавшим очередное яйцо, осторожно поставила его на подставку из красного дерева, и спросила вслух:

— И что же у нас самое ценное?