Глава 22

— Значит, горите, Краснова? — спросил Кош Невмертич, входя в спальню и плотно закрывая двери.

— Горю, — кротко подтвердила я. — Просто пылаю.

Ректор зачем-то положил на дверь ладонь и погладил — странный жест. Он повернулся ко мне и спросил, расстегивая пиджак:

— Полагаю, горите от страсти?

Я смотрела, как он, не глядя, бросил пиджак на столик и принялся расстегивать пуговицы на рукавах рубашки, а потом — на вороте, и сердце мое забилось в сумасшедшем ритме. Было немного страшно. Неужели, сейчас это случится? Он подойдет ко мне, поцелует… А дальше… Я нервничала все больше, но убеждала себя, что глупо быть в восемнадцать лет пацаном-монашкой. Я ведь женщина, все женщины рано или поздно делают это… Так пусть первый раз будет с ним. Все равно это случится только сегодня, и продолжения не будет.

Потому что он сказал, что самое дорогое хранит в сейфе, а в сейфе я нашла только фотографии — и на многих были Кош Невмертич и незнакомая мне женщина. Не Алиса и не Барбара Збыславовна. Женщина на фотографиях была темноволосой, очень красивой. Она смеялась в объектив — смеялась радостно, солнечно, а ректор вовсе не походил на себя — он тоже смеялся, и тянулся к темноволосой женщине с поцелуями.

Эти фотографии ударили меня больнее, чем колдовство ректора на занятии магического внушения. Я перебирала их одну за другой, и мне было обидно, и больно, и завидно.

И вот теперь я решила получить то, что так отчаянно желается. А что будет завтра — какая разница?

Быстро стащив толстовку через голову, я старалась не думать, что я в чем-то поступаю неправильно. Все правильно. Я так хочу, это только мое желание. Надо быть смелой, как Неморино, а не дрожать заячьим хвостом.

Я и в самом деле задрожала, когда Кош Невмертич подошел к кровати и сел рядом со мной. Он протянул руку, коснувшись моей щеки, и я закрыла глаза, наслаждаясь этим прикосновением, и подставила губы для поцелуя. Сейчас он поцелует меня… По-настоящему…

Ректор осторожно подхватил меня под спину и уложил на кровать. Я чувствовала, что он навис надо мной и чувствовала его внимательный взгляд, но не осмелилась открыть глаза.

Мужские пальцы погладили меня между ключиц, спустились ниже, а потом Кош Невмертич сказал тихо, необыкновенно ласково:

— Не бойтесь, Краснова, я знаю, что делать.

— Ага-а… — выдохнула я, и меня затрясло еще сильнее.

— Но сейчас будет немного больно, придется потерпеть, — продолжал он, почти нашептывая мне на ухо.

— Да-а… — жалобно пискнула я, понимая, что обратно дороги нет.

А в следующее мгновение он прижал меня одной рукой между грудей, другой — надавив на лоб, и мне показалось, что из меня выдергивают внутренности когтями по живому. Я заорала во все горло и забилась, пытаясь освободиться, но ректор навалился на меня всем телом, удерживая.

— Оставь девчонку, джанара! — услышала я, и меня ударило новой волной боли. — Улетай над водой и по ветру!

Меня впечатало в постель, будто какая-то неведомая сила, оттолкнувшись от меня, взлетела к потолку, но боль сразу прошла. Тяжело и часто дыша, я открыла глаза и увидела над собой Коша Невмертича. Он так и держал меня, но теперь — прикрывая от кого-то.

Серая тень метнулась к двери и стукнулась в нее, отлетев, как птица ударяется о стекло, и тут же бросилась к окну, но и от окна отшатнулась. Тень заметалась по комнате, и вдруг полетела к стене, на которой висело круглое зеркало. Прозрачная поверхность приняла тень, как вода — только пошли круги. Ректор схватил светильник с прикроватной тумбочки и запустил в зеркало. Раздался звон, и посыпались стекла, и Кош Невмертич спрыгнул с кровати, разом позабыв обо мне.

Я чувствовала себя такой слабой и разбитой, словно плясала ночь напролет, и смогла только перевернуться на бок, чтобы посмотреть, что ректор делает.

Он подошел к зеркалу, в котором еще держались несколько осколков, и сбросил его на пол. Повел рукой — и осколки зеркала и останки светильника отлетели к стене.

— Жива, Краснова? — спросил ректор, стаскивая носки, к которым прилипли мелкие осколки, и тоже бросая их к стене. — Воды дать?

— Да, — прохрипела я.

Пить и правда очень хотелось — в горле пересохло, и даже губы, казалось, потрескались.

— Сейчас принесу, — он пошел к двери, и я тут же слабо вскрикнула, пытаясь подняться. Кош Невмертич резко оглянулся на меня. — Ты что, Краснова? — с беспокойством спросил он.

— Не уходите… пожалуйста… — прошептала я и заплакала.

— Эх, Вася, Вася… — вздохнул ректор, но вернулся, сел на кровать и подтянул меня к себе, обняв. — Всё, теперь плакать не надо, и бояться не надо. И не надо больше лезть туда, куда не просят.

Он гладил меня по голове, утешая, как маленькую, а я обхватила его за пояс, уткнулась лицом ему в грудь и ревела — от страха и… от стыда.

Дав мне проплакаться, Кош Невмертич легонько оттолкнул меня, когда я перестала реветь и только шмыгала носом. Я послушно отстранилась, а он снял рубашку, которая была мокрой на груди от моих слез, бросил ее к стене и прошел к шкафу. Распахнув дверцу, он вытащил белоснежную, идеально выглаженную рубашку и надел ее. Я следила за ним взглядом, тайком вытерев нос ладонью.

— Успокоилась? — спросил ректор. — Одевайся, а я сейчас пойду в кухню, принесу тебе воды…

— С вами пойду, — буркнула я, вставая, натягивая толстовку и затягивая натуго вязки на горле.

Ноги держали меня не очень твердо, но я отказалась от помощи, когда Кош Невмертич хотел поддержать меня.

— Это… оно улетело в зеркало? — спросила я, когда мы уже были на пороге, и ректор открыл дверь.

— Джанара? — спросил он. — Да, сбежала через зеркало. У нее не только зеркальная маска, она ещё и магией зеркал владеет, получается.

— А там?.. — я ткнула пальцем в сторону коридора.

— А там зеркал нет, — он привычно усмехнулся. — Боишься?

— А как вы думаете? — огрызнулась я. Но страх прошел, вернее, поутих, и теперь меня переворачивало от стыда — выставить себя такой идиоткой, что попытаться соблазнить ректора…

Мы спустились в кухню, и Кош Невмертич прежде всего опустил шторы, и только потом зажег свет.

— Пей, — ректор достал из холодильника воду, налил в бокал, бросил лед, и пододвинул мне.

— Газировки у вас нет, конечно, — сказала я, с наслаждением касаясь холодной поверхности бокала.

— Всегда лучше — родниковая вода без примесей, — серьезно сказал Кош Невмертич, и достал с холодильника телефонную трубку. — Я позвоню твоим родителям.

Все ясно. Хочет поскорее отделаться от проблемной лялечки. Сдать на руки родокам. Я сделала несколько глотков. Вода была такая холодная, что заныли зубы, но в голове прояснилось, и теперь я была вполне себе бодрячок. Я слушала, как Кош Невмертич разговаривает с кем-то из моих и просит приехать немедленно, и ощущала себя последним отбросом.

Ленка была права — позорище. И все мои силы — это не мои силы. Куда мне с семью процентами гипнотизировать и играть на рояле в четыре руки!.. После двух классов музыкалки!..

— Закончила себя жалеть? — прервал мои самобичевательные размышления ректор. — Иди на второй этаж и сиди там тихо, как мышь. Поняла?

Я вскинула голову:

— Так родители сейчас приедут…

— Иди наверх, в спальню, — повторил он раздельно, — и сиди там.

В третий раз повторять не понадобилось, и я быстренько убежала на второй этаж, но в спальню не пошла, а осталась в коридоре.

Родители появились в рекордно быстрые сроки — минут через десять, хотя ехать по городу от нас до Гоголевской было не меньше получаса. В дверь застучали, проигнорировав звонок, и ректор открыл, впуская моих родителей — встрепанных, запыхавшихся. Я выглянула из-за перил, высматривая — привезли ли они с собой Ленку, но сестры не было, и я вздохнула с облегчением. Сейчас я не смогла бы посмотреть ей в глаза, после того, что наговорила в театре.

— Где Василиса?! Что с ней? — завопила мама с порога.

— Что она натворила? — вторил ей папа.

— Ничего особенного, — невозмутимо сказал ректор, закрывая двери и приглашая родителей пройти в кухню. Они потянулись за ним, как привязанные невидимой веревочкой.

Я на цыпочках спустилась по лестнице и затаилась в темноте на первом этаже. Мне было видно, как Кош Невмертич достает из холодильника еще одну бутылку воды, открывает ее и посматривает на моих родителей с усмешкой.

— Вы сказали, что Василиса у вас?.. — отец внимательно смотрел на ректора. — И… действительно, ничего не случилось?

— Ваша дочь просто выпустила из Особой тюрьмы джанару, и теперь та хочет обрести тело.

— Тело? — ахнула мама и покачнулась.

Папа успел подхватить ее и тихо спросил:

— Она хочет вселиться в Васю?..

— Да, хочет, — сказал ректор, наливая воды и протягивая бокал моей маме. — Мне удалось прогнать джанару, но она нападет на вашу дочь снова. Поэтому с этого дня Василиса будет жить здесь. Со мной.

Это заявление было встречено молчанием. Не только мои родители — я тоже могла лишь открывать и закрывать рот, и хлопать глазами. Папа первым пришел в себя, прокашлялся и сказал:

— Нет. Это невозможно. При всем уважении.

Мама кивнула, но поникла, сжимая бокал с водой двумя руками.

— При всем уважении, вам выбирать не приходится, — вежливо ответил Кош Невмертич. — Если помните, правила требуют, чтобы Василиса была немедленно направлена в камеру предварительной изоляции.

Папа с присвистом втянул воздух, а мама расплакалась. Вода из бокала выплескивалась ей на одежду, но мама этого не замечала.

Некоторое время все трое молчали, отец дрожащей рукой приглаживал волосы.

— Поэтому я и прятала ее! — закричала вдруг мама, роняя бокал.

Он полетел на пол и взорвался сотнями осколков.

Кош Невмертич тут же взмахнул рукой, уже привычно отправляя осколки к стене, а папа обнял маму за плечи, пытаясь успокоить, но она вырывалась и кричала:

— Хоть бы оставили мне одну дочь! Хоть бы Васю!..

Ректор вдруг опасно подался вперед, и мама тут же замолчала.

— Можно подумать, старшую у вас забрали, — жестко сказал ректор.

— Конечно, она согласилась. Не могла не согласиться. И Лена тоже — птичий оборотень, — ответила мама уже без слез, но тихо и с такой ненавистью, словно собиралась наброситься на Невмертича. — Не надо рассказывать сказки. Я знаю, куда их отправляют. И на что.

Ректор выпрямился, скрестив руки на груди. Он смотрел на моих родителей свысока, и в эту минуту показался мне жестоким и холодным, как колдун из жуткой сказки.

— Тем более вы должны вести себя благоразумно в отношении младшей, — сказал он.

Мои родители промолчали, и папа легко похлопал маму по плечу, а она достала платочек и вытерла глаза.

— У вас… какой-то интерес к Василисе? — спросил папа, и голос у него дрогнул.

— Исключительно научный, — ответил ректор с ледяной улыбкой. — Ваша младшенькая — интересный экземплярчик. Мне бы хотелось понаблюдать за ней более пристально. И ей рядом со мной будет безопаснее, чем в камере Совета или… в Особой тюрьме. Это я могу вам обещать.

— Разрешите хотя бы поговорить с Василисой, — сказала мама, не поднимая головы. — Она не поймет. Она и так рассержена на нас…

— И вполне заслуженно. Не находите? — взгляд Коша Невмертича веял таким холодом, что даже я — находившаяся в темноте и на расстоянии — поёжилась. — Объяснять надо было раньше. Что вы ей скажете? Только то, что она уже знает. Теперь знает. Вы прекрасно обходились без нее все это время, нет смысла что-то менять. Не вносите в ее душу еще больший разлад. Сейчас ей как никогда понадобится душевное равновесие. Вы же доверяете мне?

— Да, — выдавил папа после долгого молчания, а мама не сказала ни слова.

— К тому же, Василиса уже совершеннолетняя, — добавил ректор. — Она не обязана спрашивать у вас разрешения — где ей жить и с кем. Но я посчитал, что должен заручиться вашей поддержкой… чтобы вы опять не наделали глупостей. Вы же их не наделаете?

Мама и папа только покорно кивали или отрицательно качали головами — в зависимости от того, что говорил или спрашивал Кош Невмертич. А я прислонилась к стене, потому что у меня закружилась голова. Жить в этом доме. Рядом с ректором. После того, что я устроила. После всего, что я устроила.

Я едва успела спрятаться, взбежав по лестнице, когда Кош Невмертич провожал моих родителей, а, закрыв двери, позвал:

— Ну, выходи.

Я смущенно спустилась.

— Подслушивала? — спросил он.

— Вы не особо таились, — заметила я

— Есть хочешь?

— В «Иве» не успела поесть…

— Пошли, придумаем что-нибудь, — ректор зашел в кухню и заглянул в холодильник. — Есть ветчина и помидоры. Будешь бутерброд?

— Да, спасибо, — сказала я.

Это было странно — видеть ректора вот таким, когда он ходит босиком, в рубашке навыпуск, включает чайник и режет ветчину. Я вспомнила, как он рассекал в «розовом слонике», и сразу стало жарко.

— Понимаешь ли ты, что тебе угрожает? — спросил Кош Невмертич, нарезая слайсами помидоры и укладывая их на тончайшие ломтики ветчины..

— Ведьма.

— Не просто ведьма. Донна Селена в свое время была самой могущественной ведьмой Европы по внушению. Царями вертела.

— Донна Селена? — я насторожилась. — Но вы говорили про какую-то джанару…

— Она джанара и есть, — ректор достал из шкафа чашки и по-старомодному заварил чай в заварнике. Запахло летними травами и солнцем, и медом. — Вы будете проходить это в следующем семестре. Джанары — ведьмы из итальянского города Беневенто.

— Итальянского?.. Так я… так я…

— Да, джанара — итальянка. Этим и объясняется, что ты резко стала понимать итальянский. Но меня сбило с толку, что она разговаривала с тобой на чистом русском, поэтому я не сразу догадался.

— А как… догадались? — спросила я.

Мы сели за стол, друг напротив друга, ректор пододвинул ко мне чашку с чаем и блюдце с бутербродами, и начал рассказывать:

— Ведьмы из Беневенто — это последовательницы культа Дианы, богини луны. Джанара — это видоизмененное от dianara, означает «жрица Дианы». Они не особо себя проявили — так, мелкое женское колдовство. Порча, любовные заговоры, уничтожение посевов — чем занимаются ведьмы в деревнях. Они плясали голыми вокруг орехового дерева, устраивали оргии, вызывали духов. Они не интересовались тонкими материями, вовсю пользовались своими примитивными знаниями — и доигрались. В 1486 году начались гонения на беневентских ведьм, после манускрипта магистра Малея Малефикарума. Многие были сожжены, некоторые бежали. Донна Селена — главная жрица Дианы, бежала в Россию, где обосновалась при дворе царя Алексея Михайловича. Она смогла преумножить свои знания, развить талант — и стала придворной актрисой, да еще и вошла в доверие к царевне Софье. Донну Селену называли наследницей знаний друидов, потому что она призывала магию дикой природы, а сама она врала напропалую, называя себя знатной дамой из Лиссабона. Говорила, что ее захватили в плен англичане и долгое время удерживали в Англии, где она научилась тайному искусству. На самом деле, все в ее роду были ведьмами — ее мать, ее бабка и прабабка. Донне Селене было мало стать советчицей царевны, поэтому она задумала о большем — сделать царевну царь-девицей. Донна Селена выходила на сцену в зеркальной маске, и после каждого ее выхода умирал кто-то из членов царской семьи — две жены Федора Алексеевича, и он сам. Царский лекарь фон Гаден разоблачил джанару, но за это поплатился жизнью. И он, и его старший сын погибли во время бунта. Бунт был бессмысленный, как будто нарочитый. Думаю, за всем этим стояла донна Селена — с ее магией внушения. Фон Гаден был убит, а царевна Софья стала регентшей.

Я слушала Коша Невмертича, затаив дыхание.

— Откуда вы все это знаете? — спросила я благоговейно, когда он тоже взял бутерброд.

— Учил историю в свое время, — он насмешливо посмотрел на меня.

— Я тоже учила, — заметила я резонно, — но нам такого не преподавали. И что дальше произошло с донной Селеной? Вы заперли ее в яйцо Фаберже?

Он как-то странно посмотрел на меня и хмыкнул.

— Мне пока не так много лет, Краснова.

По-моему, ему не очень понравились мои слова, но я пропустила это мимо.

— Так что насчет донны Селены? — поторопила я его с ответом. То, что какая-то средневековая дамочка хозяйничала в моей голове, меня совсем не радовало. И то, что эта дамочка собиралась снова забраться в мою голову — не радовало вдвойне. Если знаешь врага — уже предупрежден. И я хотела узнать об этой особе как можно больше.

— Говорили, что донна Селена погибла, исчезла, — продолжал Кош Невмертич. — Ходили легенды, что в ночь с седьмого на восьмое августа 1689 года ведьму задушила ее собственная зеркальная маска. Царевна Софья лишилась колдовской поддержки и быстро проиграла власть Петру I, потому что сторонники отвернулись от царевны. Но на самом деле донна Селена была заперта в хрустальном яйце, потому что слишком развоевалась на чужой территории. Только то яйцо было сделано в семнадцатом веке, а донну Селену ты выпустила из яйца Фаберже. Я просмотрел хроники и нашел еще кое-что. В начале прошлого века один неизвестный, но очень значительный человек — Михель Кемпнер, который состоял в управлении Ленской золотодобывающей компании, приехал на Ленские прииски с красивой безделушкой — яйцом из горного хрусталя. Якобы, это была семейная реликвия, которая досталась Кемпнерам от Екатерины II, а раньше находилась в сокровищнице русских царей. Кемпнер был верным человеком лорда Гарриса, который тогда пытался установить контроль над компанией, исключив из правления русских акционеров. В частности — барона Гинцбурга, который старался увеличить русский пакет акций и русское влияние. Слишком сложно? — спросил он у меня.

— Н-нет, — ответила я, глядя на него во все глаза. — Просто… я думала, вы будете про волшебство… про чудеса… а вы про компании и про акционеров…

Ректор усмехнулся, облокотившись на спинку стула:

— А кто напевал: «У кого нет денег, тот не взлетит»? Я не встречал ни одного человека, который использовал бы свои колдовские способности иначе, чем чтобы добиться власти или богатства для себя. В фильмах показывают, как супергерои гордо выходят на улицу для бескорыстной борьбы со злом, но это — ложь. Заведомая, глупая.

— Почему? — пробормотала я, чувствуя, как мой мир начинает ползти по швам в очередной раз. — Это ведь благородно — помогать людям…

— Ты знаешь много спортсменов, которые по ночам выходят на улицы своего города, чтобы бороться с воришками, грабителями или насильниками? Ни один не вышел. Каждый начинает усиленно заботиться о своем здоровье, нанимает штат врачей, с трепетом меряет давление и озабочен тонусом мышц и правильным питанием. Так и колдовство — оно меняет суть человека. И чаще всего, не в лучшую стороны. Я бы сказал — всегда не в лучшую.

— И… вы тоже изменились не в лучшую? — я посмотрела на него прямо и пристально.

— Не надо считать кого-либо рыцарем без страха и упрека. Таких не бывает, — сказал ректор жёстко.

— Так что с хрустальным яйцом? — напомнила я после некоторого молчания, после того, как обдумала сказанное им.

— Кемпнеру так нравилась хрустальная безделушка, что он везде возил ее с собой, — продолжал Кош Невмертич. — В феврале 1911 года Кемпнер уехал на Ленские прииски, и вскоре там начались волнения среди рабочих-золотоискателей, а потом и прогремевший на всю Россию Ленский бунт. Все так же, как во время бунта стрельцов при царевне Софье — неясные причины, надуманные обвинения, толпа обезумела, и ее невозможно было остановить. Дело закончилось погромом и расстрелами, было много жертв.

— Это была донна Селена?

— Думаю, что тогда хрустальное яйцо каким-то образом открыли, и донна Селена оказалась на свободе. В 1913 году ее поймали, и она получила другую тюрьму — фирмы Фаберже.

— Откуда я ее выпустила, — закончила я мрачно. — Но почему она выбрала меня? У меня всего семь процентов волшебства… Почему она не вселилась в Анчуткина?

— Не знаю, — сказал Кош Невмертич, но я ему не поверила. Наверное, он понял это по моему взгляду, потому что сразу добавил: — Правда, не знаю. Такого еще не было в моей практике. Я читал про подселение души, но столкнулся с этим впервые. Возможно, ты показалась джанаре более уязвимой — тебя легче получить. Возможно, она выбрала тебя, потому что ты — женщина, зачем ей Анчуткин? А возможно… возможно, ты сама позвала ее и затянула себе в душу.

— Я?! — бутерброд застрял в горле, и я закашлялась.

— Что ты удивляешься? Это многое объясняет. Почему джанара, вырвавшись из тюрьмы, опять пришла в мой дом? Почему она не сбежала вместе с тобой? Тогда искал я ее где-нибудь… в Перудже или Венеции. Но она осталась в «Иве». Более того, она несколько раз проявила себя — через тебя, конечно же. И в театре, и когда ты так мило устроила развальсовку на занятиях внушения. Вывод только один…

— Какой? — спросила я тоненьким голоском.

— Это ты управляла джанарой, а не она тобой. Ты подчинялась ей только там, где твои желания совпадали с ее намерениями. Она хотела разбогатеть — и ты пришла ко мне домой. Но ты и правда надеялась найти в моем сейфе сокровища? Вряд ли.

Я густо покраснела, опустив голову. Конечно же. Меня интересовали вовсе не залежи золота и драгоценных камней, и не пачки долларов, рублей или евро, аккуратно перетянутые резинками. Я хотела узнать, чем дорожит Кош Невмертич. А нашла… старые фотографии. Язык чесался спросить, кем была та женщина, которая смеялась в обнимку с ректором, но я промолчала. Я и так ждала, что сейчас он добьет меня еще и тем, что это я соблазняла его, а не джанара, но Кош Невмертич милосердно об этом умолчал.

— На уроке потаенной магии, когда ты создавала иллюзию, ты запросто впустила меня в своё сознание, — заговорил он тихо, словно поверяя мне страшную тайну, — а когда я пытался превратить тебя во время пожара в лаборатории — блокировала всю мою магию. Я вижу в тебе особый дар, Василиса, но пока ты не умеешь им управлять. Надо учиться.

Я жадно подалась к нему, боясь пропустить хоть слово, но он, как ни в чем не бывало, взял еще один бутерброд.

— А что за дар? — спросила я, волнуясь.

— Еще не разобрался, — он пожал плечами. — Но тебе пока надо подумать о другом. Донна Селена — это не доморощенная ведьма из Урюпинска. Она не оставит тебя в покое. Ей нужно тело, она выбрала тебя и вряд ли остановится.

— С вами у нее не получилось, — сказала я. — Если она придет, вы снова прогоните ее.

— Сегодня не получилось, — сказал он загадочно, и мне показалось, будто серые глаза вспыхнули золотистыми искрами. — Но что будет завтра, если ты опять впустишь ее в себя, и не захочешь, чтобы я тебе помогал?

Я застыла от ужаса, заново переживая панику, когда в запертой лаборатории ректор пытался превратить меня хоть в кого-то.

— И что мне делать?..

Глупый вопрос. Я не обиделась бы, скажи ректор обидное «снимать штаны и бегать», но он задумчиво крутил чашку, в которой на самом дне танцевали чаинки, а потом ответил:

— Есть всего два выхода из этой ситуации. Либо ты бежишь от опасности, либо встречаешь опасность лицом. Что тебе больше нравится?

Это прозвучало, как вызов. Как будто он брал меня на «слабо», чтобы я, очертя голову, рванула бороться с джанарой. Только что я могла противопоставить пятисотлетней ведьме? Она заведомо превосходила меня по опыту, знаниям… Только мой непонятный дар, который удивил даже Коша Невмертича?..

— Почему вы не выдали меня вашему Совету? — сказала я совсем другое, не то, чего ректор ожидал от меня. — Я совершила преступление, я понимаю это. Но вы молчите. Получается, вы стали моим соучастником.

— Считай, как тебе угодно, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Я делаю только то, что считаю нужным.

— Хорошо, — я поняла, что другого ответа не получу. — Тогда дайте совет, как поступить мне.

— Я не могу давать тебе никаких советов, — он убрал чашки в посудомоечную машину. — Только ты сама решаешь, что сделаешь.

Я кусала губы, мучительно раздумывая. Как же в этом новом для меня мире — мире волшебников, любили говорить, ничего толком не говоря!

— Вы хотите, чтобы я встретилась лицом к лицу с волшебницей, которая спокойно проходит сквозь зеркала и легко устраивает революции? И как я с ней буду бороться? Превращусь в лягушку?

— Очень смешно.

— Но как же? — настаивала я.

— Давай ты сейчас пойдешь отдыхать, — предложил Кош Невмертич. — Утро вечера мудренее, и завтра мы разработаем план действий, если ты решишься.

Я думала, не смогу уснуть этой ночью — лежала в чужой комнате, в чужой постели, и слышала, как Кош Невмертич разговаривает с кем-то. Я не могла разобрать слов, слышала только его голос и смотрела в потолок. Дом на Гоголевской казался мне домом в дремучем лесу — так здесь было тихо, темно. В квартире бабушки постоянно слышался шум бульвара, по стенам то и дело пролетали оранжевые пятна — отсветы фар, но в доме Коша Невмертича все подчинялось тайне. Я уснула, убаюканная голосом ректора, как будто он напевал мне колыбельную песню, что все будет хорошо, и даже если серый волчок придет за мной, ему меня не отдадут.