Глава 23

Утром, проснувшись головой под подушкой, я не сразу сообразила, где нахожусь. Но когда за дверью раздался голос ректора, разом все вспомнила и рывком села в постели, чувствуя, как бешено заколотилось сердце

— Вставай, Краснова! — позвал из коридора Кош Невмертич. — Где ванная, знаешь?

— Да! — пискнула я, скатываясь с кровати.

Я взглядом поискала зеркало, но стены были украшены только темными гравюрами. Ну да, в этом доме нет зеркал, если верить хозяину. Было одно, но вчера его разбили. Мне очень не хотелось появляться перед ректором, как встрепанный щенок, но постоянно отсиживаться в комнате тоже было невозможно, поэтому я, пригладив волосы ладонями, вышла в коридор.

Ректора поблизости не было, и я поспешила спуститься на первый этаж, юркнув в ванную. Из кухни доносился рев кофемолки, и я не сдержалась и хихикнула, представив Коша Невмертича в фартуке на голое тело, у плиты, колдующего над завтраком.

Заперевшись в ванной, я сразу же обнаружила, что единственное зеркало на стене — над умывальной раковиной — было аккуратно занавешено. Но мне хватило поглядеться в почти зеркальные плитки кафеля, чтобы увидеть, какое «гнездо» красовалось у меня на голове.

Предупредительность хозяина дома проявилась не только в занавешивании зеркала. На столике я обнаружила еще не распакованные расческу, зубную щетку, белоснежное махровое полотенце — выглаженное так, что все махриночки лежали одна к одной, и белую футболку. Футболка была явно мужская, потому что сгодилась бы мне, как миди-платье. Я поднесла ее к лицу и почувствовала знакомый горьковато-свежий аромат.

Едва сдерживая улыбку, я приняла душ, расчесалась и надела футболку ректора.

Когда я выглянула из ванной комнаты, Кош Невмертич сразу же позвал меня из кухни, как будто видел, что происходит за стеной:

— Краснова! Иди завтракать! Надеюсь, гренки на завтрак тебя устроят?

— Устроят, — ответила я, понимая, что влюблена полностью и безоговорочно. И от этого было так сладко и одновременно горько, потому что легче уже было влюбиться в Президента — того хотя бы можно было обожать на расстоянии, зная, что взаимность не светит в ближайшие стопятьсот лет. А тут… когда каждый день видишь кое-кого рядом… Да еще когда он готовит тебе завтрак, а ты щеголяешь в его любимой футболке…

Конечно же, про любимую футболку я придумала. Но так хотелось верить, что ректор позаботился обо мне по желанию души, а не потому, что меня собиралась захватить средневековая ведьма.

И ещё мне хотелось увидеть его — чтобы узнать, какой он утром, но когда надо было войти в кухню, я перетрусила. Топталась в коридоре, стараясь дышать глубоко и ровно, и прижимая ладони к щекам, чтобы не так горели, хотя это мало помогало.

— Может, зайдешь, наконец? — услышала я насмешливый голос Коша Невмертича, и робко заглянула в кухню.

Божечки! Он уже был в костюме, в белоснежной рубашке, подтянутый и элегантный, как актер из французского фильма прошлого века. Я тут же поняла, насколько нелепо выгляжу в футболке и босиком. Наверное, мне надо было одеться… Но в джинсах и толстовке я выглядела бы еще нелепее…

— Садись за стол, — подсказал ректор, — кофе остынет.

Я взобралась на высокий табурет, и передо мной тут же появились чашка с ароматным кофе, сахарница и молочник — все из тонкого белоснежного фарфора, и такая же белоснежная тарелка с золотистыми гренками из багета.

— Есть красная рыба, икра, смородиновый джем, — перечислял ректор, открывая холодильник. — Что будешь?

Так как я промолчала, он выставил на стол все сразу — пиалу с джемом, хрустальную икорницу на льду, плоское блюдо с тонко нарезанными ломтиками рыбы. Все очень свежее, красивое и… утонченное до невозможности. Меня прошиб пот, когда я подумала, как буду есть все эти деликатесы. За столом я умела себя вести — вилки там, ложки… Но кто знает, может, в этом доме принято завтракать так, как завтракает какая-нибудь английская королева. Хотя… вчера мы так запросто ели бутерброды с ветчиной… Я осторожно взяла кусочек багета и положила на него ломтик рыбы, постаравшись откусить не очень большой кусок, хотя и была голодна, как три прожорливых собаки.

Ректор внимательно наблюдал за мной, и от этого я чувствовала еще большую неловкость.

— Сегодня в «Иву» ты не пойдешь, — сказал Кош Невмертич таким тоном, словно был моим заботливым папочкой. Он не присел за стол, и стоял напротив меня, держа чашку с кофе, из которой сделал пару глотков.

— Что я буду делать? — спросила я, опять напрашиваясь на известный ответ про беготню без штанов.

— Если донна Селена решила тебя поймать, то она может сделать это через зеркальную поверхность, — сказал ректор. — Ваши взгляды встретятся — и дело сделано. Водить тебя с мешком на голове — не вариант.

— Вы считаете, что я сразу впущу ее в себя? — я подняла голову и посмотрела на него, прищурившись против света — ректор стоял возле окна.

— Зеркальная магия — сложная штука, — Кош Невмертич прошел по кухне, и я повернулась за ним, не спуская с него глаз. — Есть один специалист в области зеркальной магии, он может помочь. Но придется потрудиться, Василиса. Думаю, для тебя это будет определенной трудностью…

— Если вы о том, что я — лентяйка… — начала я возмущенно.

— …потому что у тебя ярко выражена стихия огня, а зеркала — это вода, это холод. Огонь подвижен, им легче управлять. Гораздо тяжелее подчинить себе что-то, сродни камню.

«Например, кое-чье каменное сердце, — мысленно ответила я ему. — Или ледяное. Хотя — нет. Каменное. Лед — это что-то очень холодное, а ты, когда захочешь, умеешь прикинуться ласковым лапочкой».

— Считаете, что я не справлюсь? — спросила я.

— А ты справишься? — он цепко посмотрел на меня, и светлые глаза опасно вспыхнули.

Я прекрасно понимала, что он играет со мной, провоцирует, еще и посмеивается про себя, наверняка, но приняла этот вызов.

— Справлюсь, — я ответила ему, постаравшись изобразить не менее цепкий взгляд, и оставалось только надеяться, что со стороны это выглядело не совсем уж убого.

— Хорошо, — легко согласился ректор, поставил чашку на стол и взглянул на часы. — Тогда завтракай, Краснова. Через пятнадцать минут он будет здесь.

— Кто? — глупо переспросила я.

— Специалист. Если ты не пойдешь сегодня в институт, это не значит, что должна прогуливать занятия. Считай, что тебя перевели на индивидуальное обучение.

«Индивидуальное обучение полагается только особям А-класса», — ответила я мысленно, но вслух не произнесла ни слова. В конце концов, мне было бессмысленно спорить с ректором. Особенно после того, как он спас меня от ведьмы, а потом и от тюрьмы.

— А вы пойдете в «Иву»? — спросила я, опуская глаза к тарелке с гренками и с преувеличенным вниманием выбирая один из десятка поджаренных кусочков багета. — Сегодня?..

— Ты же не рассчитывала, что я стану сидеть рядом с тобой, как заботливая нянюшка? — ответил он вопросом на вопрос. — Меня уволят за прогулы, если что.

Скорее всего, он шутил. Я плохо представляла, кто может уволить его, тем более за какие-то прогулы.

— Надеюсь, ты будешь хорошей, послушной девочкой, — продолжал Кош Невмертич, и я окончательно убедилась, что он шутит, — и когда я вернусь, зеркальной магии мастер будет жив и здоров, а ты будешь при памяти и никого не впустишь к себе в голову. Или куда там донна Селена к тебе пробралась?

Я мучительно покраснела и промычала что-то невразумительное.

Раздался звонок, и я встрепенулась, испуганно поглядев на ректора.

— Пойду, открою, — сказал он мне успокаивающе. — А ты пей кофе. Остынет.

Поспешно затолкав в рот гренку и еще один кусочек рыбы, я отпила кофе. Он был горячий, крепкий и совсем несладкий.

Я с трудом все проглотила и быстро насыпала в чашку четыре ложки сахара, но сделать еще глоток не успела, потому что ректор вернулся.

— Заходите, — сказал он кому-то, кто еще оставался в коридоре, — вот она — жива-здорова, уплетает рыбку за обе щеки и горит желанием грызть гранит науки. Или зеркало науки? — он улыбнулся уголками губ и шагнул в сторону, пропуская учителя, который должен был заниматься со мной.

Я застыла на стуле, ощутив, как по спине поползли мурашки, потому что в кухню вошла Ленка. В сером укороченном пиджаке, в джинсах-клеш, волосы собраны в аккуратный хвост, глаза и губы чуть подкрашены — только чтобы добавить немного яркости. От нее так и веяло уверенностью, спокойствием и… зеркальным холодом.

— Оставляю вас, — сказал Кош Невмертич. — Постараюсь вернуться побыстрее, если что — звоните, барышня Краснова.

Было непонятно, к кому он обращается, но я рассудила, что к Ленке. Потому что я не знала номера телефона ректора, да и у меня не было своего телефона, чтобы позвонить.

— Все будет хорошо, Кош Невмертич, — сдержанно кивнула Ленка. — Не волнуйтесь, я справлюсь.

Она так и сказала: я справлюсь. Явно не принимая меня в расчет.

Конечно, я ведь обуза, семь процентов, ходячая беда, которая умудрилась не только выпустить из тюрьмы ведьму, но и впустить ее в себя.

— Тогда — доброго дня, — ректор коротко кивнул мне из-за спины Ленки и исчез в темноте коридора.

Было слышно, как стукнула входная дверь, и мы с сестрой остались вдвоем. Я сидела, уставившись в пол, а Ленка стояла на пороге.

Неловкое молчание затянулось.

Мне казалось, сейчас сестра начнет высокомерно упрекать меня за то, как я вела себя в театре, и уже приготовилась оправдываться.

Но Ленка не сказала ни слова, а прошла к окнам и опустила шторы, погрузив кухню в полутьму. Потом сестра достала из сумочки несколько толстых коротких свечек и поставила их на стол, поджигая зажигалкой фитильки.

— Давай переставим твой стул на середину комнаты, — сказала она спокойно. — Кош Невмертич рассказал, что произошло. Вы еще не проходили историю о ведьмах из Беневенто, это будет в следующем семестре, но тебе не надо знать о них ничего особенного. Просто запомни, что джанары всегда играют на низменных чувствах…

Я со скрипом проволокла стул по паркетному полу и села, где указала Ленка. Она встала за моей спиной, положив руки мне на плечи.

— Им недоступны тонкие вибрации, — говорила сестра размеренно, словно читала лекцию. — Им понятны и интересны только самые грубые чувства — страсть, жажда наживы, унижение других, чтобы возвыситься самой. Если одна из них овладела магией зеркал, это значит, что она будет задействовать только низкочастотные вибрации, женщины владеют ими лучше чем мужчины или девушки. Потому что они идут из живота. Начинают действовать, когда ты дышишь нижним дыханием, задействуя мышцы пресса. А тебе надо постараться научиться включать тонкие вибрации — от верхнего дыхания. Попробуй дышать, грудью, а не животом…

— Лена, прости меня, — перебила я ее замогильным голосом, и сестра замолчала. — Я не хотела говорить тебе ничего обидного… вернее, хотела, но не должна была… Я страшно тебе завидовала, ты красивая, умная, а я…

Ленка вдруг погладила меня по голове — очень легко, только прикоснулась и убрала руку.

— А я завидовала тебе, — услышала я голос сестры. — Потому что у тебя была нормальная жизнь.

— Нормальная? — переспросила я, не веря собственным ушам. — У меня?

— Да, у тебя. Тебе не надо было бояться, что тебя отчислят, или что завтра тебе на потеху всему институту приделают ослиные уши. Ты могла совершать ошибки, хулиганить, драться, влипать в неприятности, а я могла только быть образцом в поведении и учебе. Я завидовала твоей свободе. Так что ты меня тоже прости.

— Лена… — прошептала я, пытаясь оглянуться. В глазах защипало — еще немного, и расплачусь… Но сестра удержала меня, на этот раз обняв за плечи.

— Сдерживай эмоции, — сказала она тихо. — Для волшебника главное — не разбрасываться эмоциями. Они — самое ценное, что у нас есть. Исчерпаешь себя — и все.

— Что — все? — спросила я шепотом, глядя в дверной проем перед собой. — Тогда я умру?

— Нет, не умрешь. Но жизнь потеряет для тебя смысл. Это очень тяжело, можешь мне поверить. Волшебники живут дольше, чем обыкновенные люди. Жить долго, когда ничего не радует — это не самый лучший вариант. Некоторые сходят с ума, некоторые начинают добирать эмоции низкими вибрациями и рано или поздно убивают себя или оказываются в Особой тюрьме. Ты должна быть очень внимательной к себе, Василиса.

— Я не понимаю…

— Поймешь потом, — она отпустила меня, снова всего лишь легко касаясь руками моих плеч. — Теперь расслабься и попытайся дышать грудью. Сначала это тяжело, положи ладони себе на живот, так легче контролировать, чтобы не было лишних движений. Дыши на счет «два» — вдох и выдох… раз… два… раз… два… Сначала у тебя начнет кружиться голова…

Голова и в самом деле закружилась. В какой-то момент я сбилась с дыхания, и Ленка тут же похлопала меня по плечу:

— Все, можешь дышать, как тебе удобно. Теперь тебе надо делать подобные тренировки дважды в день — утром и вечером. Сначала по одной минуте, потом время будем постепенно увеличивать. Воды не хочешь? — спросила она меня участливо.

Я помотала головой. В глазах опять защипало, и я все-таки пустила слезку. Ленка не мешала мне плакать — только гладила по макушке.

— Все будет хорошо, — сказала она мне то же, что говорила Кошу Невмертичу, только совсем другим тоном — ласковым, успокаивающим. — Мама очень переживает, ты не должна сердиться на нее. И на папу не должна. Он сразу был против, но мама уговорила.

— А бабушка знает? — спросила я, стараясь всхлипывать не слишком громко, но это плохо удавалось.

— Наверное, — сказал Ленка задумчиво. — Но если и знает, то делает вид, что ни о чем не догадывается. И мы ей усиленно в этом подыгрываем.

— Она ведь не волшебник? — спросила я.

— Нет, обыкновенный человек.

— Тогда почему папа — птичий оборотень?

— Дедушка был оборотнем, — объяснила Ленка, — а человеческие гены — они очень восприимчивы. Я бы даже сказала — волшебно восприимчивы. Оборотень-голубь и оборотень-волчица родят простого человека, без каких-либо способностей, а оборотень и человеческая женщина — оборотня, да еще с каким-нибудь побочным эффектом. Но тебе пока рано об этом, Вася. Пока сосредоточься на зеркалах. Отдышалась? Теперь попробуй подыши так еще раз, а я поднесу к тебе зеркало.

Я вздрогнула, и сестра поспешила меня успокоить:

— Ничего страшного, я только поднесу, ты просто смотри вперед и попытайся его почувствовать. Оно из серебряной амальгамы, такие звенят тонко-тонко… У ртутных звон ниже и не такой чистый…

Разумеется, я ничего не почувствовала, и через пару часов была вымотана, как после четырех часов беспрерывной тренировки.

Мы передохнули и пообедали, хозяйничая в кухне ректора, как у себя дома.

— Тебе надо сосредоточиться, — Ленка не оставляла поучений даже когда мы заварили чай и принялись уничтожать бутерброды со сливочным маслом и икрой. — Ты очень легко перескакиваешь с одного на другое. Я прямо чувствую, как у тебя мысли кубарем катятся!

— Ну не могу я долго об одном и том же, — примирительно сказала я, приканчивая красную рыбку — она была ужас, какая вкусная, с укропом, с перцем, и еще с какой-то пряностью, придававшей рыбному мясу свежий и терпкий вкус.

— А надо, — сестра посмотрела на меня строго. — Это не детские игрушки, Василиса. Тебе надо особое зеркало, я тебе пришлю. И еще я думаю, что тебе нужен кокошник с янтарем. Я уже говорила папе об этом, он пообещал заказать. Это будет наш тебе подарок.

Признаться, я хотела бы получить от нее совсем другой подарок, но постеснялась просить — особенно теперь, когда Ленка впервые заговорила со мной, как с младшей сестрой, а не как с семейной обузой. Она сама подливала мне чай, намазывала на хлеб масло, чтобы я съела еще один бутерброд, и говорила… говорила… Я никогда не видела ее такой — оживленной, взволнованной. Она упоминала, что волшебник должен беречь эмоции, но сейчас расходовала их очень щедро — даже улыбалась мне и пару раз пошутила.

Когда вернулся ректор, меня изгнали мыть посуду. Я ополаскивала тончайшие фарфоровые чашки, изо всех сил прислушивалась, как Кош Невмертич и Ленка вполголоса переговариваются, и косилась на них так, что глаза заболели. Ректор разгружал сумку с продуктами, доставая упаковку с антрекотами, смешные макароны в виде ушек, свежайшие овощи и фрукты. Бумажный пакет, который он поставил на стол, наклонился, и по столу покатились два рубиново-красных яблока. Ректор поймал их, не глядя.

— …рядом с ней все зеркала начинают вибрировать — как будто кто-то пытается затянуть ее внутрь, — говорила Ленка, хмуря брови.

Кош Невмертич слушал очень внимательно, изредка что-то уточняя, и вдруг посмотрел на меня.

— Посуду ты моешь плохо, — сказал он, поймав мой взгляд. — Научись концентрировать внимание на одном деле, Краснова. И не надо так коситься — глаза испортишь раньше времени.

— Вот и я говорю — она не умеет сосредотачиваться на одном, — подхватила Ленка.

— Не умеет — научим, — сказал ректор почти ласково. — Не хочет — всё равно научим.