Глава 24

Так началось мое зеркальное обучение.

Ленка приходила каждый день, и начинались изнурительные занятия по овладению зеркальной магией — сначала дыхательная гимнастика, потом специальные упражнения, чтобы пригасить все эмоции и стать спокойным и холодным, как лед. Мне с трудом удавалось сидеть неподвижно и предствлять, что я нахожусь в маленькой лодочке посредине круглого озера, в безветренную погоду, когда солнце прячется за облака. Иногда Ленка доводила меня бо белого каления своим упорством и занудством, но разозлившись, я быстро остывала, потому что она была права — наскоком такую науку взять было невозможно.

После занятий мы обычно болтали — не совсем так, как болтают сестры, но почти так. Ленка рассказывала, как она училась в «Иве», рассказывала о дедушке, который влюбился в оперную певичку и ради нее бросил невесту из очень уважаемой и знатной семьи птичьих оборотней, пошел против своей семьи — тоже очень знатной и уважаемой, но отстоял право любить того, кого хочет. Эта сторона жизни была мне совсем незнакома и очень интересна. Если Ленка знала все мои делишки от и до — начиная от первого поджога школьного туалета в четвертом классе и заканчивая «выходкой» с машиной ректора, то я продолжала открывать для себя совершенно новый и незнакомый мир. Мы говорили обо всем, кроме сердечных дел — это было табу. Хотя мне страшно хотелось расспросить сестру о том, какие отношения связывают ее и декана, но я чувствовала, что об этом Ленка не станет рассказывать так охотно. И еще мне было стыдно — я все еще переживала за свои театральные похождения, и казалась себе настоящей свиньей.

Ленку привозил и увозил Трофим — верный помощник Коша Невмертича и непонятная личность. От Ленки я узнала, что Трофима считают в «Иве» медвежьим оборотнем, и он, вроде как, телохранитель ректора. Но зачем ректору телохранитель?.. Я искренне недоумевала — на мой взгляд, Кош Невмертич нуждался в телохранителях, как в розовых тапочках.

Еще у меня было много свободного времени, но теперь я проводила его с толком — уже не смела шляться по кощеевому дому, а соблюдала один маршрут — спальня, ванная, кухня.

Я перечитала все учебники, которые мне привезла Ленка, наконец-то снова начала тренировки — и начала очень вовремя, потому что за время жизни в «Иве» я совсем обленилась и запустила танцы. Первые пару дней мышцы болели, но потом пришли в норму.

Ректора почти не было видно — он уходил утром и возвращался ближе к полуночи. Чаще всего я уже лежала в постели, но не могла уснуть, пока не раздавались его шаги в коридоре.

Однажды он пришел особенно поздно, и я, дожидаясь его, совсем извелась, мысленно рисуя себе картины, где ректор приятно проводил время с рыжей в розовых чулочках или сидел в каком-нибудь шикарном ресторане с Ягушевской или с той, другой женщиной — с фотографии.

Я понапридумывала себе бог весть что, когда около двух часов внизу тихо стукнула дверь и кто-то, потоптавшись в прихожей, прошел в кухню, а потом начал подниматься по лестнице. Обычно Кош Невмертич проходил мимо моей комнаты в свою спальню, и некоторое время я слышала, как он бродит, иногда с кем-то разговаривает… Но в этот раз шаги его затихли возле моей комнаты, а потом дверь тихо приоткрылась, впустив полоску света.

Полуприкрыв глаза, я притворилась спящей и огромным усилием заставила себя лежать неподвижно и дышать ровно, как во сне. Сердце заколотилось, и даже кончики пальцев мучительно закололо — никогда раньше ректор не заходил ко мне ночью. Зачем заглянул сейчас?.. И меня тут же захлестнули мечты — одна безумнее другой…

Он бесшумно прошел к постели и наклонился надо мной, вглядываясь в лицо, а потом так же тихо пошел к двери.

Я едва не задохнулась от разочарования и обиды: Посмотрел — и уходит? Просто посмотрел?..

И прежде, чем подумать, я сказала:

— А я не сплю.

Он оглянулся через плечо и, по-моему, усмехнулся. Но в комнате было полутемно, и света из коридора было недостаточно, чтобы рассмотреть выражение лица.

Он вернулся и сел на краешек постели, почти касаясь рукой моих коленей через одеяло. Я могла бы отодвинуться, но не стала этого делать. Наоборот, мне хотелось, чтобы он ко мне прикоснулся. Знал ли он об этом? Наверняка. Я была уверена, что знал.

— Почему не спишь? — спросил он, и я почувствовала запах вина, а когда ректор чуть наклонился ко мне — еще и запах дорогих духов.

Я сразу возненавидела этот запах — очень необычный, настойчивый, как смесь ванили и жасмина, но не такой сладкий, и с примесью чего-то сильного, тяжелого и холодного. Мне сразу подумалось, что запах похож на змею, затаившуюся среди цветочной клумбы.

— Не могла уснуть, — ответила я. — Одной страшно. А вы где были так долго?

Он не ответил. Но и так понятно, где он был. Пил вино со своей рыжей лисичкой в чулочках. И примерял розовых слонят. Хотя… рыжая пахла по-другому, у нее были сладкие духи, как клубника. Значит, был еще с кем-то. С какой-то другой, в чулочках.

Кош Невмертич протянул руку и погладил меня по голове. Я хотела, чтобы он ко мне прикоснулся, но после запаха женских духов упрямо вывернулась из-под его ладони. Он сразу выпрямился и положил руки на колени.

— Тебе не надо бояться, — сказал он.

Голос у него был расслабленным, добродушным — значит, вечер прошел приятно. Я с трудом сдержалась, чтобы не сказать ректору какую-нибудь гадость, чтобы он не был таким довольным.

— Тебе не надо бояться, — повторил Кош Невмертич, — тут обережных заклинаний больше, чем на хранилище золотого запаса страны. И Трофим всегда рядом, и не только он. Главное, сама не наделай ошибок, тогда я сумею тебя защитить.

— Зачем вам меня защищать? — спросила я сварливо. — Еще скажите, что я вам нравлюсь.

— Совсем не нравишься.

Вряд ли он знал, насколько сильно ранил меня этими двумя словами. Я закусила губу, чтобы не расплакаться от досады. Мог бы и приврать. Сказать что-то вроде того, что испытывает ко мне симпатию… хотя бы как к ученице. Что беспокоится…

— Знаешь, почему я забрал тебя от семьи? — спросил вдруг ректор. — Помнишь сказку про курочку-рябу? Давай расскажу тебе сказку на ночь, чтобы слаще спалось, — он тихо засмеялся.

— Вы совсем пьяный, что ли? — фыркнула я.

— Есть немного, — признал он, — но не то чтобы очень. Слушай. Жили-были дед и баба… и была у них курочка ряба…

Он издевался надо мной, но я готова была терпеть даже его издевки — лишь бы сидел на моей кровати. Пусть даже пахнущий чужими духами.

— …снесла курочка яичко, — продолжал ректор, — да не простое, а золотое…

Что-то щелкнуло в моем сознании. Нет, ректор болтал про курочку рябу не спьяну. Опять эти яйца… да еще и золотые…

Я медленно села в постели, подтянув колени к груди. Кош Невмертич замолчал, прислонившись к спинке в изножье кровати.

— Вы говорите что-то странное, — сказала я, — но мне кажется, я вас понимаю. Вы про меня, да? Это я — то самое золотое яйцо?

Я по-прежнему не видела лица ректора, но когда он заговорил, голос его звучал без прежней иронии.

— Никому не позволю тебя разбить, — сказал он очень серьезно. — Ни пакостнице мышке, ни дурным деду с бабкой.

— Что же вы сделаете? — где-то в груди захолодило, и я передернула плечами, хотя в комнате было тепло. — Так и будете держать меня взаперти? Или поставите на полочку, под стекло?

— Мог бы — давно бы поставил, — он резко вскочил с кровати и вышел, плотно закрыв двери.

Я осталась одна, в темноте, переживая то, что сейчас услышала.

Кто я — золотое яйцо или курица, которая обещает нести золотые яйца? И что такого увидел во мне Кош Невмертич, что принимает в жизни особи класса "Цэ" такое участие? Таинственный дар, который надо развивать… Но что за дар?!.

Рухнув спиной на подушку, я чуть не застонала от отчаяния. Ленка была права — насколько легче живется в том, другом, человеческом мире. Там сказка про курочку — всего лишь байка для детишек. И нет птичьих оборотней — вместо них человек-паук браво борется со злом. И никто не пытается влезть к тебе в душу…

Я лежала в темноте и смотрела в потолок, хотя ничего не видела.

Нет, Вася. Все не так. И в человеческом мире, и в мире волшебников невозможно жить, как страус, пряча голову. И твои пляски на машинах — это попытка страуса заявить о себе. Ты страстно желаешь, чтобы на тебя обратили внимание, но не знаешь, как это внимание привлечь. Поэтому получаются глупости и бестолковости. А ведь тебе не тринадцать лет. Как говорила милая тетя-инспектор: возраст уголовной ответственности уже наступил. Пора браться за ум, Вася. Пора…

Все-таки я уснула, и видела тревожные, невнятные сны.

Проснувшись рано утром, еще до того, как зазвонил будильник, я тихонько отправилась в ванную комнату, чтобы не разбудить ректора, но когда выходила — услышала звуки, от которых мне стало плохо.

Эти звуки ни с чем невозможно было перепутать — тяжелое мужское дыхание, ритмичное, с подрыкиванием. Так бывает, когда… когда…

Когда мужчина занимается любовью с женщиной.

Правильнее было бы оставить ректора в покое и не вмешиваться в его жизнь, но я потянулась в конец коридора, как на веревочке. С кем он? С рыжей? Или с той брюнеткой с фотографии?..

Последняя дверь в коридоре была приоткрыта, и я заглянула в щелку.

Господи, какой же я была идиоткой. За дверью был спортзал, и, несмотря на ранний час, господин ректор решил от души попотеть. Я приоткрыла дверь пошире, и теперь видела его как нельзя лучше — он висел на турнике, спиной ко мне, в одних черных плавках-боксерах, и подтягивался, четко поднимаясь над перекладиной по грудь.

Я смотрела, как играют мышцы под гладкой кожей, и невольно считала: один… два… три… Досчитала до сорока и сбилась, а ректор продолжал подтягиваться — четко, ровно, и только тяжелое дыхание выдавало его усилия. Я уже видела его голым — почти голым, если не считать «розового слоника», но только теперь смогла в полной мере оценить его силу. Он был словно соткан из одних только мышц. Сильный, красивый, хищный, как… как гепард.

Не знаю, почему мне на ум пришло такое сравнение. Я видела ректора вороном, видела котом, и не сомневалась, что у него есть еще пара-тройка-десяток обличий. Но почему — гепард? Это животное не наших краев. Гепарды живут где-то далеко, на юге…

На последнем рывке Кош Невмертич замер, а потом гибко спрыгнул на пол. Оглянулся, вытирая сгибом локтя пот с лица, и увидел меня.

Я задрожала, встретив его взгляд, но не убежала. Так и продолжала стоять — в одной его футболке, босиком, и совершенно непричесанная. Впрочем, волосы ректора сейчас тоже не лежали волосок к волоску — они были влажными от пота и торчали в разные стороны. Он провел по ним ладонью, откидывая со лба прилипшие прядки, и спросил:

— Проснулась? — а потом приказал: — Подойди.

Я подошла, чувствуя, как подгибаются коленки.

— Помнишь, что делала, когда хотела меня придушить? — он встал напротив меня — высокий, широкоплечий и… в одних трусах, которые скрывали еще меньше, чем проклятый «розовый слоник». — Сделай так снова.

— Не смогу, — проблеяла я, усиленно отводя глаза в сторону, потому что смотреть на него — это было равносильно самоубийству. Смерть от эротического шока.

— Постарайся, — голос его прозвучал вкрадчиво. — Вспомни, что чувствовала тогда — и повтори.

— Хорошо, — пробормотала я и зажмурилась, только сейчас выдохнув с облегчением, но закрыть глаза — это не значит оглохнуть и потерять обоняние. Я продолжала слышать тяжелое дыхание, и запах пота смешивался с запахом свежего и горьковатого парфюма… А потом запахло цветущими яблонями.

— Опять — двадцать пять, — засмеялся Кош Невмертич. — Что же ты делаешь, Краснова?

Открыв глаза, я увидела, что спортзал исчез. Мы с ректором стояли посреди цветущего яблоневого сада. Только-только занималось нежное утро, и солнечный свет падал сквозь белоснежные ветви косо и робко. Трава блестела от росы, и легкий ветерок играл цветами, роняя лепестки на наши головы. Можно было поклясться, что это — настоящий сад. Я протянула руку, поймав на ладонь несколько лепестков. Я чувствовала их прикосновение, и чувствовала траву босыми пятками.

Чья-то тень мелькнула в кронах деревьев и на ветку прямо перед нами опустилась птица — но что это была за птица! С пышным и длинным хвостом, с радужным опереньем, покрупнее орла и… с человеческой головой. Темные волосы были заплетены в косы и уложены в затейливую прическу, и их украшала золотая диадема с яркими камнями — красными и синими. Чудесная птица развернула крылья и склонила голову к одному плечу, потом к другому — совсем как любопытная канарейка, а потом запела.

Не знаю, на каком языке она пела — я не поняла ни слова, но это было не важно, потому что голос был — как дурман, он опьянял, и манил, и обещал…

Птица спрыгнула на ветку пониже, и я словно прозрела — у птицы было мое лицо.

— Ой! — только и сказала я, и яблоневый сад исчез.

Мы с ректором снова стояли в спортзале, и только на моей ладони все еще лежали два белых лепестка. Но и они через секунду истончились, поблекли и исчезли…

— Что же ты, Краснова, — сказал ректор, глядя на меня задумчиво и непонятно-строго, — и то, что прошу, не делаешь, и большего не даешь…

— Что? — переспросила я.

— Ничего, — отрезал он. — Ладно, сразу знал, что с тобой ничего так просто не получится. Я в душ, а потом в институт. А ты сиди тихо. Как там в сказке: не выглядывай в окошко, Петушок Золотой Гребешок, а то лиса придет, тебе перья обдерет.

— Про перья там не было! — запоздало крикнула я ему вслед.

Это был самый длинный день. Ленка не приехала, но она заранее предупреждала, что у нее зачет, и она может не успеть. Я честно пыталась читать учебники, но не видела дальше третьей строчки — перед глазами так и стояли яблоневые сады, птица с человеческой головой и… ректор в «боксерах». Он сказал, что я для него — как золотое яйцо… И что он будет меня оберегать. Да, ведь так и сказал? «Не позволю разбить» и «оберегать» — это ведь одно и то же?

Я услышала шаги на крыльце и заметалась по кухне. Сейчас он придет… Надо поставить чайник… А если захочет не чай, а кофе?..

Но это был не ректор — кто-то позвонил в двери, и я сразу перестала метаться. Звонок повторился, и еще, и еще…

Встав столбом с чайником в руках, я не знала, что мне делать. Подойти и ответить, что никого нет дома? Вообще не подходить? Вспомнились слова Коша Невмертича о лисе и ободранных птичьих перышках.

Я все-таки поставила чайник и подошла к двери.

Звонок звенел не переставая, и я спросила:

— Кто там?

— Вася, это мама, — раздался из-за двери мамин голос. — Открой, пожалуйста. Я принесла зеркало, Лена просила.

Рука моя сама легла на дверную ручку и повернула ее. Дверь открылась легко — оказывается, она не была заперта. И я подосадовала на растяпу-ректора, который хотел защищать меня и бла-бла-бла. Даже дверь запереть забыл!

— Можно войти? — спросила мама, целуя меня через порог. — Кош Невмертич дома? — она держала картонную коробку, и держала ее очень бережно — ладонями под дно.

— Нет, он в институте, — я посторонилась, пропуская маму. — Заходи, конечно.

Мы прошли в кухню, и мама поставила коробку на стол.

— Тут зеркало, — сказала она строго, — без Лены или Коша Невмертича им не пользуйся. Все очень серьезно, Вася.

— Ты пришла только для того, чтобы сказать это? — спросила я.

— Нет, не только, — мама обняла меня и, конечно же, расплакалась. — Мы все ужасно переживаем из этой ситуации…

— Все нормально, — успокоила я ее. — Ленка занимается со мной.

— А… Кош Невмертич? — спросила мама. — Он тебя не обижает? — она произнесла это так робко, что мне стало смешно.

Что изменится, если я начну жаловаться даже на побои? Меня заберут домой? Да ладно!

— Все хорошо, не беспокойтесь. Как там бабуля?..

— Передает тебе привет, — засуетилась мама. — Она в таком восторге от вашего похода в театр…

Мы просидели в кухне около часа, но я толком н запомнила, о чем мы говорили. Случись такое год назад или даже полгода, я бы чувствовала все совсем по-другому, но теперь испытывала только жалость и неловкость.

«Почему только сейчас, мама?» — хотелось спросить мне, но я молчала, потому что все это сейчас не имело никакого значения.

Я грызла яблоко, пока мама пыталась что-то объяснить, и вздохнула с облегчением, когда она засобиралась домой. Мне было стыдно за свою черствость, но угрызения совести были позабыты, когда я осталась одна. Поспешно догрызая яблоко, я уже знала, что хочу сделать. Нет, Ленкино зеркало я и пальцем не трону, а вот еще раз покопаться у ректора в сейфе…

Мне страшно хотелось снова посмотреть те фотографии. Что за женщина была с Кошем Невмертичем? Будь у меня телефон, я бы прогнала фотку через поисковик, а так…

Я поднялась в спальню ректора и решительно подошла к сейфу. Конечно же, он был открыт. В чем смысл держать в доме сейф, если не запирать его?

Фотографии лежали так же, как я их бросила. Я вытащила их, просматривая и изучая лицо женщины самым внимательным образом. Красивая… И совсем незнакомая…

Мне показалось, что в комнате кто-то есть, я даже ощутила движение воздуха, как будто кто-то быстро прошел от порога к окну. Я перетрусила, представив, как ректор опять застанет меня возле сейфа, но когда я оглянулась — в спальне никого не было.

Показалось…

Я вернулась к фотографиям. Почему же Кош Невмертич сказал, что хранит в сейфе самое ценное? Для него ценны вот эти фотки? Им лет пять или десять… Засунув фотографии обратно, я поплелась в свою комнату и уныло открыла «Историю волшебства», отыскав параграф про джанар из Беневенто.