Глава 25

Кош Невмертич пришел поздно вечером и сразу отправился в душ. Я тихонько спустилась в кухню и включила свет. Мне было слышно, как шумит вода, и я представляла, как ректор стоит под струями воды совершенно голый. После таких мыслей хотелось тоже в душ — только в холодный, чтобы выбить всю дурь из головы. Но дурь тем и опасна, что от нее никак не отвяжешься, даже если сильно захочешь.

Вот и я, умом понимая, что совершаю очередную глупость, продолжала сидеть на высоком стуле в кухне, чинно положив ладони на колени, и представляла, какой меня увидит Кош Невмертич. Я должна выглядеть привлекательно и таинственно. Ведь именно так это происходит в фильмах? Распущенные волосы, длинная футболка — его футболка….

Наконец шум воды стих, через какое-то время открылась дверь ванной, и Кош Невмертич пошел в кухню. Остановившись на пороге, он протянул руку к выключателю и тут заметил меня.

Он был совсем такой, как в моих мечтах — голый, только с полотенцем на бедрах, влажные волосы смешно топорщились, а на груди и плечах остались капельки воды.

Я облизнула губы, потому что в горле пересохло, и сказала:

— Добрый вечер.

— Опять не спишь? — он прислонился плечом к косяку, разглядывая меня. — А я-то подумал, что забыл свет погасить.

На мне была одна только белая футболка ректора, а нижнее белье я сняла специально, и теперь сидела, судорожно сжав колени. Отсутствие белья смущало и одновременно сладко щекотало нервы.

Разве может мужчина устоять перед женщиной, которой он нравится? Не может, это закон природы.

Отказывается видеть во мне женщину? Значит, надо доказать что я — женщина. Это мой вызов, моя «выходка». Как только он поцелует меня и обнимет по настоящему, он поймет, что ему нужна только я. Он будет моим, а фотографии из сейфа я сожгу.

— Ела? — спросил Кош Невмертич. — Я не привез сегодня продуктов. Но можем что-нибудь заказать, если хочешь.

— Ела, — соврала я, хотя у меня совсем не было аппетита, и за день я с отвращением сжевала один крохотный бутерброд, — заказывать ничего не надо.

— Тогда иди спать, Краснова, — он хотел уйти, но тут заметил коробку, которую оставила мама.

— А это что? — он подошел к столу.

— Мама принесла, — я постаралась красивым жестом откинуть волосы с груди на спину, но едва не потеряла равновесие.

Не хватало еще свалиться со стула — хороша я тогда буду.

— Мама? — ректор повернул голову в мою сторону — глаза у него были холодными, и зрачки вдруг резко сузились. — Ты впустила мать?

— Она принесла зеркало от Ленки…

— Зеркало? Здесь? — он положил ладонь на коробку. — Разве я не говорил, чтобы ты никому не открывала?

— Вы говорили только не выглядывать в окошко! — запротестовала я.

Кош Невмертич ничего не сказал и открыл коробку.

— Смотрела? — он достал зеркальце на ручке, отворачивая его от меня.

— Нет, — возмущенно ответила я. — А смотреть нельзя?

— Нельзя, — он повертел зеркало и положил его обратно, старательно закрыв коробку. — Антикварная вещица, сделано из золотой амальгамы. Твоя сестра понимает, что нужно. Редко встречается такое понимание зеркал.

Но мне совсем не хотелось говорить про Ленку, а то, что Кош Невмертич похвалил ее, показалось мне страшно обидным. Мог бы похвалить меня, за то что я такая смелая, и умная, и очень неплохо осваиваю зеркальную науку…

— Иди спать, — повторил ректор. — И чтобы больше никому не открывала двери в мое отсутствие. Это приказ. Ясно?

— Ясно, — проворчала я, спрыгивая со стула.

Футболка немного задралась, я одернула ее и поймала взгляд ректора — странный, слишком пристальный.

— Вы можете только приказывать? — я остановилась перед ним, сцепив за спиной руки. — А еще на что-нибудь способны?

— Например? — мягко спросил он, медленно отодвигая коробку с зеркалом в сторону.

— Например, поцеловать женщину, — сказала я, поднимая подбородок. — Смелости хватит?

— Женщину? Тебя, что ли? — он сделал шаг вперед, и теперь мне пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Разве я — не женщина?

Я потянула футболку вверх и зажмурилась, потому что все-таки это было очень страшно — раздеваться перед мужчиной. Я хотела сбросить одежду легко и красиво, но вместо этого запуталась в волосах и принялась бестолково дергать футболку за ворот, чтобы стащить ее с головы.

— Давай-ка помогу, — ректор очутился совсем рядом, полотенце защекотало мне живот, и я почувствовала прикосновение кожи к коже. От капелек воды по спине пробежали мурашки, а в следующее мгновение я оказалась притиснутой к стене.

Придавив меня ладонью в грудь, Кош Невмертич читал уже знакомое заклинание:

— Улетай по воде и по ветру… к ореховому дереву Беневенто…

Но в первый раз мне было больно, а теперь я ничего не ощущала. Вернее, не ощущала боли, а его близость чувствовала. Всей душой, всем телом.

— Какой вы трусишка, — сказала я, усмехнувшись. — Решили, что мною опять завладела джанара?

— Так я ошибаюсь? — он не отпустил меня, но я и не хотела, чтобы отпускал.

Футболка висела у меня на шее, и я не упустила возможности прижаться к ректору и потереться о него, поводя бедрами и поглаживая его ногу своей.

— Может, разденетесь? — спросила я шепотом.

— Краснова, — он крепко сжал мое плечо. — Это — не ты. Действуй, не подчиняйся. Ты знаешь, что делать — дыши, включи тонкое дыхание.

— Все хорошо, — я постаралась обнять его за шею, но он был слишком высоким, и я не могла привстать на цыпочки, потому что он прижимал меня к стене. — Никто не захватывал меня. Все, что я делаю, это только мое желание…

По-моему, он выругался сквозь зубы, а когда я лизнула его в грудь — наслаждаясь этой лаской, как самым сладким лакомством, схватил меня за горло, припечатывая к стене, и сказал:

— Прости, Краснова, по-другому — никак.

Словно молнии вылетели из его глаз и ударили меня в голову.

Вспышка, боль, темнота!..

Я закричала, потому что это было еще больнее, чем удар на уроке внушений. Тело отказалось повиноваться, и я поползла по стене вниз, но ректор успел меня подхватить и уложил прямо на пол. Прикосновения мужских ладоней — к груди и ко лбу — отозвались мучительной болью. Я снова закричала и забилась, пытаясь вырваться.

— По воде, и по ветру… — Кош Невмертич начал читать заклинание медленно и торжественно, и каждое слово ударяло меня в мозг, как будто мне в лоб вбивали гвозди. — Прочь до орехового дерева… Краснова! Да дыши же!..

Он так заорал на меня, что темнота схлынула. Я торопливо задышала, стараясь в точности следовать наставлениям Ленки — дышать грудью, делать выдох до конца, чтобы полностью опустошить легкие…

Как будто кто-то подпрыгнул на мне, как на батуте, оттолкнувшись от плеч, и мне послышался тихий злой вскрик — женский, не мужской.

Когда я пришла в себя, я по-прежнему лежала на полу, а Кош Невмертич сидел на мне верхом, прижимая ладонь между моих грудей, а другой рукой удерживая обе мои руки над моей головой Я чуть отвела глаза и увидела полотенце, валявшееся в метра от нас.

Значит… значит…

Стало стыдно и жарко, и я всхлипнула, потому что еще было и очень больно — все тело ныло, и в груди ныло тоже…

— Уже лучше, — сказал ректор хрипло.

Его лицо нависало над моим лицом, и можно было рассмотреть капельки воды на лбу. Нет, не воды — пота. Ректор тяжело дышал, и грудь его поднималась и опускалась тяжело и порывисто, как после подтягиваний на перекладине.

— Краснова, ты меня в могилу загонишь раньше времени, — он осторожно отпустил мои руки, но не убрал ладонь с моей груди. — Пришла в себя?

— Д-да… — выдохнула я, понимая, что лежу на полу в кухне голая, не считая задранной футболки, а на мне сидит абсолютно голый ректор.

— Что же ты за существо такое, неугомонное? — поругал он меня.

Мы смотрели друг другу в глаза, и я вдруг вспомнила яблоневый сад — такое же чувство ликующего счастья, свободы…

— Она ушла? — спросила я шепотом.

— Здесь ее точно нет, — ответил он тоже почему-то шепотом. — Мне надо посмотреть наверху…

— Не уходите, — я вцепилась ему в плечи. — Это страшно, когда… когда она забирается мне в голову…

— Здесь нет зеркал, — он погладил меня по щеке и мягко, но непреклонно заставил меня разжать руки. — Значит, она нашла другую лазейку. Мне надо посмотреть. Не бойся…

Он потянул футболку вниз — медленно, будто нехотя скрывая мою наготу. Его пальцы касались моей кожи, и мне казалось, что он чертит на моем теле линию — огненную, обжигающую. Но этот огонь не причинял боли. Наоборот, он дарил волшебное наслаждение. Я таяла в этом огне, сгорала без остатка.

— Ох ты, — раздался насмешливый женский голос, — какие страсти!

У входа в кухню, прислонившись спиной к косяку, стояла женщина. Красивая, темноволосая, в бархатном черном пиджаке и широких брюках на высоком поясе. Одежда шла ей удивительно, как и прическа — нарочито небрежные локоны. Дымчатые глаза смотрели на нас насмешливо, а алые губы кривились в усмешке.

Я никогда не встречала эту женщину, но сразу ее узнала — это была та самая, с фотографии.

— Что-то непонятно, — продолжала женщина, рассматривая нас с насмешливым любопытством, — подхожу к твоему дому, а у тебя замковые заклинания почти на нуле — как ураган пролетел. Даже я смогла зайти, — она засмеялась. — Но я не вовремя, кажется?

— Ты как всегда не вовремя, — спокойно ответил Кош Невмертич, даже не двинувшись с места, а я готова была умереть тут же — от стыда, от разочарования и от мысли, что я снова повела себя, как распоследняя идиотка.

— Может, отвернешься? — предложил женщине ректор, и та, фыркнув, повернулась лицом в коридор.

Кош Невмертич поднялся, подобрал полотенце и замотал его вокруг пояса, потом помог мне встать.

Я пошатывалась, и он, одернув на мне футболку, подвел меня к стулу, помог сесть и достал из холодильника бутылку воды. Я с жадностью напилась, а ректор хмуро смотрел на женщину, стоявшую на пороге кухни.

— Зачем пришла? — спросил он очень нелюбезно.

Женщина обернулась и склонила к плечу голову игривым, кокетливым движением. У нее были узкие глаза, отчего казалось, что она постоянно смешливо щурится, но губы, накрашенные алой помадой, улыбались совсем не дружелюбно.

— Просто хотела тебя увидеть. Это ведь не запрещено законом? Может, пусть девушка идет? — она кивнула в мою сторону и добавила многозначительно: — Девушка устала, наверное.

Я испуганно посмотрела на ректора, но его взгляд был прикован к красивой брюнетке. Сейчас он скажет, чтобы я шла в свою комнату…

— Она останется, — сказал Кош Невмертич холодно.

Казалось, женщина была этим удивлена, потому что приподняла брови и сложила губы «цыплячим клювиком», но тут же пожала плечами:

— Пусть остается, если у тебя от нее нет никаких секретов.

— Ты пришла секретничать? — спросил он без тени улыбки.

Я смотрела на эту пару, и даже джанара, впившаяся в меня пиявкой, казалась не такой страшной. Даже с моими семью процентами можно было догадаться — этих двоих связывали сильные чувства. Может, связывают и сейчас. И недаром Кош Невмертич ведет себя, как каменный истукан, а она не просто так ворвалась к нему ночью. Я была здесь лишней, и подумала, что Кош Невмертич боится упустить меня из поля зрения лишь из-за джанары. А так… наверняка, он хотел бы поговорить с черноволосой без свидетелей. И может быть, тогда разговор пошел бы в других тонах.

Сгорбившись и сжав бутылку двумя руками, я сидела на высоком стуле, боясь пошевелиться. Сидела точно там же, где дожидалась, когда ректор выйдет из ванной. Только чувствовала себя совсем иначе. Кураж, охвативший меня при подселении джанары, пропал, а на смену ему пришли тоска и стыд.

— О тебе говорили странное, — сказала между тем женщина, четким шагом обойдя стол и встав к окну, оперевшись на подоконник.

— Да что ты, — бросил ректор.

— Говорили, что ты начал заглядываться на малолеток. Получается, слухи не лгут.

— Ей восемнадцать, — отрезал Кош Невмертич. — И она — моя студентка на индивидуальной программе обучения.

— Я вижу, — вежливо ответила женщина, но губы ее снова скривились в усмешке. — И вижу, что ты по-прежнему трясешься над учениками, как над своими драгоценными яйцами, — она рассмеялась, но Кош не поддержал шутку.

Он стоял посреди кухни, в одном лишь полотенце, со взъерошенными волосами, но я не могла не восхититься его самообладанием. Сама я уже раз десять покраснела и столько же — побледнела. Ведь и в самом деле — о том, что у ректора института живет студентка, рано или поздно узнают. Что-то подсказывало мне, что многим это вряд ли понравится. Даже мой отец подозревал… подозревал…

— Вообще-то, ты явилась прямо посреди урока, — сказал Кош Невмертич. — Если ты здесь только ради праздного любопытства, тебе лучше уйти, Марина.

Марина… Ее зовут Марина…

Я не могла не отметить, как Кош Невмертич произнес ее имя — скомкано, быстро, словно оно жгло ему язык. Он произнес его, почти не разжимая губ — не «Марина», а «М`р`на». Меня он всегда называл «Краснова». Ну, раз или два — Василиса. И то — при моих родителях. Наверное, хотел, чтобы это прозвучало более доверительно. А прозвучало — фальшиво.

Женщину не смутило предложение убраться поскорее. Она широко улыбнулась, как будто услышала комплимент, и сказала весело:

— Вообще-то, я пришла оговорить рабочие моменты. Ты не забыл, что в конце года у нас показательные выступления школ? Решим вопрос раз и навсегда. Мои ученики — против твоих. Кто проиграет — уходит с поста ректора.

Рот мой раскрылся сам собою. Это — шутка? Я вытаращила глаза на женщину, потом на ректора. Он скрестил на груди руки и поморщился, а я догадалась — Марина Морелли! Ректор «приматов»! О ней рассказывал Анчуткин…

— Так и знал, что ты для этого и затеяла базар, — он хмурился все больше. — Магия — не бирюльки, и играть в соревнования глупо. Когда ты уймешься?

Маска любезности тут же слетела со сладкого личика Марины.

— Когда ты уберешься из этого города, — отчеканила она, и манерой говорить — холодной, высокомерной — стала жутко похожа на нашего ректора. — А в идеале — уберешься из этой страны. Будущее за мной. Ты — пережиток прошлого. Идеалист, мечтатель, теперь другое время. Люди стали прагматичнее, жестче. Им не нужны тонкие вибрации. Прикладная магия — только она важна для современного мира. Магия в быту, магия на производстве. То, что можно пощупать, использовать практически. Зачем копаться в душе, Кош? Кому надо заглядывать в сердце?

Голос ее зазвенел, и теперь она смотрела на ректора почти с ненавистью. Он тоже смотрел на нее, не отрываясь. Они оба словно позабыли обо мне. Они молчали, но взгляды были, как натянутые струны — воздух почти звенел. В какой-то момент напряжение достигло пика. Мне показалось, что все вокруг заискрилось, как будто снова началась гроза и закружились шаровые молнии. Наверное, эти двое и в любви были такими же — вокруг них всегда летали молнии и воздух звенел от… страсти.

Я испугалась, что сейчас они бросятся друг к другу в объятия, как на фотографии, и я стану даже не помехой, я стану раздражителем, ненужным свидетелем.

— Ты всегда была такая, — сказал Кош Невмертич, и при этих словах струны, связывающие его и Морелли порвались. Я как наяву услышала их резкий, визгливый всплеск. — Только твой путь ошибочен.

— Чем же? — она подалась вперед, хмуря четко очерченные, почти прямые брови.

— Ты никогда не узнаешь счастья, — произнес ректор раздельно, и это походило на проклятье. — Потому что истоки его — в сердце, в душе. Счастье невозможно получить извне. Но ты не умеешь заглядывать в души, и поэтому проиграешь.

Это и в самом деле походило на проклятье, потому что Морелли побледнела, и лицо ее превратилось в неподвижную маску с темными пятнами глаз и кроваво-алой раной рта.

— Я лишу тебя всего, — сказала она с холодной ненавистью. — Ты потеряешь всё. И тогда посмотрим, будешь ли счастлив.

— Удачи, — процедил ректор сквозь зубы.

Марина Морелли гордо вскинула голову и пошла к выходу, цокая каблуками. Проходя мимо Коша Невмертича, она на секунду задержалась, скрестив с ним взгляды. Губы ее опять изобразили улыбку, но глаза зло блестели.

— Сменил сучку на лягушку? — сказала она со смешком. — Где же твой хваленый вкус, эстет бессмертный?

Она вышла из кухни, каблуки ее процокали по коридору, потом хлопнула дверь, раздалось еще два «цок-цок» по ступеням, и стало тихо.

Я сидела, боясь посмотреть на Коша Невмертича, и хотя, казалось, краснеть дальше было просто некуда — все равно краснела. Нет, стыдно мне не было. Я даже радовалась, глупо радовалась, что Марина Морелли — такая красивая, уверенная в себе, ректор и крутая волшебница, посчитала, что я и Кош Невмертич… что у нас… что мы…

— Посиди здесь, — сказал Кош Невмертич, и я испуганно подпрыгнула на своем стуле. — Осмотрю дом. Зеркало не бери, — он указал на коробку, принесенную моей мамой.

— Д-да… — выдохнула я.

— Посмотри на меня, — он подошел ко мне вплотную и осторожно взял за подбородок, заставляя поднять голову. — Я хочу вернуться и найти здесь тебя. А не кого-то внутри тебя. Поняла?

— Да… — прошептала я.

Он вышел из кухни, а я осталась сидеть на стуле, как каменный болванчик, все еще ощущая прикосновение.

Кош Невмертич вернулся минут через пять, уже в халате, и спросил сразу с порога:

— Опять заглядывала в сейф?

Я промолчала, потому что отпираться было бессмысленно, а признаваться — позорно.

— Там внутренняя зеркальная поверхность, — сказал ректор, доставая бокал и наливая воды. — Сначала ты любезно пропустила джанару в дом, а потом очень любезно — в себя, когда посмотрела в сейф. Убежала она тоже через сейф. Я запер его и очень прошу тебя не заглядывать в него больше.

Он сделал глоток, посматривая на меня поверх бокала.

— Простите, — только и сказала я.

— Прощаю, — расщедрился он.

— Мне больше совсем не смотреться в зеркала? — спросила я. — А если на улице витрины… Или зеркала в машинах?.. Теперь мне все время придется сидеть здесь, у вас?

— Нет, завтра пойдешь в «Иву», — сказал Кош Невмертич.

— Что?! — уставилась я на него.

— Завтра пойдешь в институт, — повторил он. — Хватит прятаться. У тебя есть все, чтобы противостоять джанаре. Пора покончить с ней и вернуться к нормальной жизни.

— Но я… но как… — я начала заикаться.

Вот так просто?! Через неделю занятий с Ленкой? Да я даже толком не поняла, что надо делать! Только и дышала перед зеркалами!..

— Испугалась? — Кош Невмертич усмехнулся углом рта. — Но это так просто — ты впустишь джанару в себя, а потом отправишь ее в новую тюрьму. Из которой — смею надеяться — ведьма уже не выберется.

— Вы хотите, чтобы я ее запустила в себя? Но вы же только что сказали…

— Что не хочу обнаружить кого-то внутри тебя? Да, сказал, — ректор со стуком поставил бокал на стол и оперся о столешницу ладонями. — Но только ты решаешь, останешься ли ты Василисой Красновой или превратишься в донну Селену из Беневенто. Если ты решила отдать ей свою душу — никто не сможет тебе помешать.

Я не могла поверить, что он это серьезно — вот так, бросает меня на встречу с ведьмой, и не особенно заботится, чьей победой это кончится.

— Я не хочу становиться ею! — почти закричала я.

— Не хочешь? — глаза его сверкнули. — Зачем же тогда ты тащишь ее в себя?

Несколько секунд мы молчали, глядя в упор друг на друга.

— Пойми истинную причину, зачем ты ищешь помощи донны Селены, — произнес Кош Невмертич, каждым словом как будто вколачивая в меня гвоздь, — и подумай — действительно ли ты хочешь этой помощи. А завтра прими решение. Спокойной ночи.

Это был приказ уйти, и я слезла со стула и пошла к выходу, ощущая тяжесть в ногах. Решил прогнать меня… Решил избавиться… Сразу после того, как появилась эта… Марина Морелли. Из-за нее он решил выгнать меня. Отдать джанаре…

Я поднималась по лестнице, хватаясь за перила при каждом шаге.

Он уверен, что это я зову джанару, что это я сама позволяю ей захватить меня… «Пойми истинную причину»… «зачем тебе помощь донны Селены»…

Не включая свет в спальне, я упала на постель и лежала на спине, открыв глаза, хотя в комнате было темно, как в «печи» из лаборатории «Ивы». Меня не оставляло смутное ощущение какой-то игры.

Моя жизнь и в самом деле словно превратилась в приключенческий фильм с элементами мелодрамы — чего стоило только появление Марины Морелли, когда мы с ректором голые возились в кухне…

Фильм… представление… спектакль…

Мне вспомнилась опера — случайно или нет Кош Невмертич выбрал именно этот спектакль? Или он хотел сказать, что я… что я такая же, как увалень Неморино?..

Я села в постели, сжав виски ладонями, потому что голова готова была взорваться.

Скрипнула дверь, и полоска света косо легла на пол и стену.

— Краснова, спи, — услышала я голос ректора. — Утро вечера мудренее.

Потом дверь закрылась, и опять стало темно.