Глава 26

На следующий день я ехала в «Иву» вместе с Трофимом. Я сидела на заднем сиденье и смотрела на толстую шею и массивный бритый затылок помощника ректора. Самого Коша Невмертича уже не было дома, когда я проснулась, и только на столе меня ждали гренки, прикрытые белоснежной салфеткой, и горячий кофе в кофеварке.

Я ничего не съела и не выпила ни глоточка. И за всю дорогу не произнесла ни слова, хотя Трофим пытался завязать беседу, обращая мое внимание то на отличную погоду, то на неумелых водителей, которые мешали движению.

В привратницкой института меня обыскали на предмет проноса «запретки» — каких-нибудь магических предметов, зелий или каких-то хитрых заклятий, и я, вскинув рюкзак на плечо, отправилась смотреть расписание.

Первой парой были ленты по магическому превращению, но рядом висело объявление, что Барбара Збыславовна взяла отгулы, и занятия отменяются.

Вторая пара начиналась только через два с половиной часа, и я подосадовала на ректора — мог бы и предупредить, что первых двух пар не будет. Я бы повалялась в постели в свое удовольствие.

В стекле стенда отразилась чья-то фигура — выплыла из-за моего плеча. Я вздрогнула, и сердце ухнуло куда-то в пятки. Первым желанием было зажмуриться, но в следующее мгновение я разглядела, кто это — не женщина в маске, а Царёв.

— Привет! — позвал он меня. — Надо же, ты жива! — он хохотнул.

— Ты надеялся на другое? — кисло спросила я, не ответив на приветствие, и пошла в крыло, где были комнаты общежития.

Царёв не отстал, а пристроился рядом со мной плечо в плечо. Он еще и улыбался — так довольно, как будто мы были лучшими друзьями.

— Ну вот, а говорили, что ректор сдал тебя в комитет, — болтал он. — Даже вроде как в Особую тюрьму.

— Ага, именно в особой тюрьме я и сидела, — хмыкнула я, невольно вспоминая дом ректора — чем не особая тюрьма?

— Вот идиоты, — фыркнул Царёв. — А где ты пропадала?

— Чистила всю коллекцию Фаберже, — отрезала я. — За то, что выбивала из тебя перья и дурость.

Я решительно не могла понять, что он ко мне привязался. После выходки с танцами и невидимыми ловушками лично я держалась бы от самой себя подальше, но Царёв только расхохотался.

Навстречу нам попадались студенты и боязливо уступали дорогу, таращась на меня, как на трехголового дракона. Впрочем, может, они таращились на Царёва, но я сильно подозревала, что виной всему мое поведение на лекции госпожи Щукиной.

— Ты мне здорово тогда врезала, — добродушно признал Царёв.

Я посмотрела на него исподлобья, но он и в самом деле, кажется, ничуть не обижался.

— Но как ты Щуку провальсировала! — он прыснул и воровато оглянулся. — Мой отец ее терпеть не может, считает, что она уже старая и не помнит половины заклинаний среднего уровня. Он так смеялся, когда я ему рассказал…

— Болтун, — я покачала головой. — Иди-ка ты… к «вершкам», — я круто развернулась и побежала вверх по лестнице — наугад, на самом деле, мне надо было в другую сторону.

— Мы сегодня в «Небеса» идем! — крикнул Царёв мне вслед. — Хочешь с нами?..

Но я даже не оглянулась.

На всех лентах я теперь сидела одна, и преподаватели, начитывая лекции, настороженно посматривали на меня. Студенты старались держаться стороной, особенно Козлов, и только Ванечка Царёв не оставлял попыток разговорить меня или зазвать в ночной клуб.

В обеденный перерыв мы с Ленкой пошли в институтскую столовую, и я храбро посмотрела в зеркало на входе.

Ничего.

Джанара не появлялась. Ректор, впрочем, тоже.

Я пару раз прошла мимо его кабинета, но дверь была наглухо закрыта, и в расписании не было ни одного занятия по потаенной магии.

Мы с Ленкой взяли по порции холодца, по стейку из осетрины, а на десерт — одну порцию гурьевской каши с молочными пенками и орехами. Причем, Ленка одна уничтожила всю кашу, хотя три раза упомянула, как следит за фигурой, и что боится растолстеть от сладкого — как тогда летать?..

Она говорила о многом, но ни слова — о главном. Она не поинтересовалась, почему Кош Невмертич выпустил меня, разрешил ехать в институт. Не побеспокоилась — не нападет ли на меня джанара. Как будто и не было никаких нападений, не было занятий по зеркальной магии… Но Кош Невмертич ведь говорил, что в волшебном мире никто не станет нянчиться с недотепистой особью. Пытайся сама, а не сможешь — вини себя.

Мне было обидно, что и сестра, и ректор бросили меня, как слепого котенка. Тыкнули носом в молоко — и ползи куда хочешь. Интересно, в «ПриМе» обучают так же?

— Ты знаешь Марину Морелли? — спросила я, пока Ленка вслух размышляла — брать вторую порцию десерта или нет.

— Ректора «приматов»? Конечно! — она налила чаю мне и себе из небольшого стеклянного чайника, который до этого подогревался на прозрачной горелке. В горелке стояла ароматная восковая свеча, я смотрела на ее пламя и думала вовсе не о каше.

— Они с нашим ректором, вроде как, не очень ладят? — подбросила я новый вопрос.

— Терпеть не могут, — поддакнула Ленка. — Я бы даже сказала — люто ненавидят…

— Ага, — проблеяла я, а сердце мое сделало тройное сальто.

— …но раньше у них был роман, — Ленка понизила голос. — Вроде бы, они хотели даже пожениться, но перед самой свадьбой что-то не сложилось.

— Что не сложилось? — голос подвел меня, и я прокашлялась, сделав вид, что подавилась.

— По-моему, она его бросила. Или он ее. Вроде бы, они повздорили по поводу учебного процесса — Морелли раньше работала у нас на кафедре превращений. Потом она ушла, был какой-то скандал, но я тогда еще не училась в «Иве», так что точно ничего не знаю. Но теперь они соперничают во всем. Каждый год у нас соревнование между институтами — официально, выступление перед попечительским городским советом, но все прекрасно знают, что там Кош Невмертич и Маринка пытаются перещеголять друг друга — у кого студенты круче.

— И у кого круче?

— У нас, конечно, — усмехнулась Ленка. — А как может быть иначе? «Приматы» проповедуют, что магия — это ремесло, то есть — для всех и каждого, а Кош Невмертич считает, что это — удел избранных.

— Сноб, — сказала я почти жалобно. — Это в его стиле. Поделил всех на «вершки» и «корешки».

Сестра внимательно посмотрела на меня.

— Но это не он поделил, — сказала она.

— Он это допускает, — упрямо сказала я. — Что это за ректор, у которого в школе дедовщина.

— Ох, Вася… — вздохнула Ленка. — Ты поменьше возмущайся, а побольше учись. — Пей чай. Он с розовыми лепестками. Запах розы — это полезно для тонких вибраций.

Опять эти вибрации! Да еще и тонкие!..

Я разозлилась, но послушно поднесла чашку к губам. Чай показался мне приторно сладким, и пах, как мамины духи. На поверхности плавал лепесток — крохотный и изогнутый, как лодочка в миниатюрном озере.

Поставив чашку на стол, я ложкой притопила эту «лодочку», наблюдая, как она опускается на дно.

По поверхности чая пробежали круги, а потом я увидела, как в золотисто-розоватой жидкости появилось отражение женского лица в сверкающей маске. Темные глаза в ее прорезях прищурились и приглашающе мигнули.

— Мне надо идти, — сказала я Ленке, отставив чашку, из которой так не сделала ни глотка.

— Но еще полчаса до начала занятий, — удивилась сестра.

— Срочное дело нарисовалось, — я надела бейсболку, подхватила рюкзак и пошла вон из столовой, не обращая внимания на Царёва, который звал меня и усиленно махал рукой, предлагая подсесть за его столик.

Я шла по запутанным коридорам «Ивы», даже не задумываясь, куда иду, и остановилась уже перед дверями кабинета ректора. Вздохнув, я пальцем ткнула в серебряные шляпки гвоздиков, набираясь смелости, а потом взялась за дверное кольцо с черепом, и вошла без стука.

За столом в кресле сидел Кош Невмертич, а перед ним стоял ноутбук. При моем появлении ректор медленно опустил крышку ноутбука и убрал его.

— Что-то случилось, Краснова? На вас лица нет, — сказал ректор участливо, но глаза вспыхнули, как свечи.

— Мы опять на «вы»? — спросила я, сдвигая бейсболку на затылок. — Вам не надоело строить из себя доброго папочку?

— Кого, простите? — Кош Невмертич насмешливо приподнял брови. Он поставил локти на столешницу, сплетая пальцы, и смотрел на меня почти с удовольствием. — Вы меня ни с кем не перепутали, барышня?

— С кем вас можно перепутать? — ответила я дерзко. — Вы у нас один такой — девичья греза, женская мечта. И, к вашему сведению, такие ямочки на пояснице, как у вас, надо запретить под угрозой тюремного заключения. Это преступление просто.

— С вами все хорошо? — спросил он. — Вы немножко бредите, как я погляжу.

— Глядите внимательнее, — посоветовала я, сбрасывая рюкзак и подходя к столу. Я оперлась на столешницу ладонями, чуть подалась вперед, и теперь наши с ректором лица оказались вровень.

Он был всего лишь на расстоянии вытянутой руки. Я смотрела в серые глаза, полные танцующей искристой пыли, смотрела на насмешливо кривящиеся губы, и думала, что ничего так не хочу, как поцеловать его. Вернее, чтобы он меня поцеловал. По-настоящему. Жарко. С любовью.

Наконец-то я поняла, для чего мне нужна была джанара. Она была для меня источником смелости, как «любовный напиток» для балбеса Неморино. Впустив джанару в себя, я становилась безудержно смелой, уверенной, и могла сказать Кошу Невмертичу то, чего никогда не осмелилась бы сказать Вася Краснова.

Но любовного напитка не было. Неморино был обманут. Источником его смелости было вовсе не волшебное вино. Источником был он сам. Так и я… не нужна мне никакая джанара, чтобы быть смелой. И уверенной.

В душе и мыслях что-то встревожено закопошилось — как будто внутри уютно свернулась клубочком змея, но кто-то ткнул в нее палкой, потревожив.

— Смелее, — подсказал мне Кош Невмертич, не отрывая от меня взгляда, и что-то доставая из ящика стола. — Загляни в свое сердце, в свою душу… Ты — Василиса Краснова. Неужели отдашь своё «я» кому-то другому? — голос его был тягучим, тихим, он обволакивал меня, поддерживал, давал… силу. Совсем другую силу, чем ту, что я получала при помощи джанары.

Змея во мне зашипела и развернула кольца, но я прижала ладонь к сердцу, словно удерживая ее, и закусила губу. Глаза ректора затягивали меня, и он продолжал нашептывать:

— Тебе не нужна эта жалкая ведьма, как Неморино не нужен был волшебный любовный напиток… Смелее, Вася, смелее…

Он поднял руку, и я увидела на его ладони прозрачное яйцо — похожее на стеклянное, раскрытое напополам. Простая безделушка, но змея внутри меня заметалась, свивая и развивая тугие кольца, брызжа ядом.

«Не смей! — раздалось в моей голове. — Не смей! Предательница! Слабачка!».

Это последнее ударило меня сильнее всего.

— Я — не слабачка, — сказала я твердо.

Кош Невмертич улыбнулся одними глазами, и мне показалось, что от этого молчаливого одобрения меня охватило пламенем — золотистым, горячим, но не обжигающим.

«Дыши грудью, подключай тонкие вибрации и верхнее дыхание…» — вспомнила я Ленкины уроки.

Вдох-выдох… вдох-выдох…

Хрустальное яйцо оказалось прямо передо мной, и я дохнула прямо на него. Из моего рта вырвалось серое облачко, оно вытянулось змейкой и втянулось в яйцо. По прозрачной поверхности вдруг пробежали тонкие ветвистые стрелы — как изморозь на стекле.

Я выдохнула до конца, как учила сестра, в легких совсем не осталось воздуха, в глазах потемнело, раздался звонкий щелчок, а потом я почувствовала, как меня держит крепкая рука — за талию, прижимая нежно и бережно.

— Чудесно, Краснова, — услышала я голос Коша Невмертича — издалека, как неясное эхо, но постепенно голос обретал силу и четкость. — Отлично, вы справились. Присядьте, выпейте воды.

Зрение прояснилось, и прямо перед носом я увидела бокал с водой. Поверхность запотела, и я взялась за круглые стеклянные бока дрожащими пальцами. После третьего глотка дрожь исчезла, а когда я выпила все до последней капли, то и осталась только легкая слабость — как мышечный расслабон после хорошей тренировки.

Ректор стоял надо мной, держа хрустальное яйцо, покрытое изморозью, и сквозь полупрозрачную «сокрлупу» можно было рассмотреть, как что-то темное бешено мечется внутри.

— Она в тюрьме? — спросила я. — Уже наверняка?

— Если только вы не вздумаете снова проникать в хранилище, — ректор поставил хрустальное яйцо на подставку на полке. — Позвать медсестру?

— Не надо, — преодолев слабость, я поднялась из кресла ректора, в котором, оказывается, сидела. — Вы говорили, что восстановите Анчуткина.

— И выполню свое обещание. Вы скучаете по нему, Краснова?

— Не то чтобы очень, — ответила я, поднимая рюкзак, — но с ним прикольно.

— Прикольно, — повторил ректор со смешком.

Я подозрительно посмотрела на него, но он уже был — сама серьезность. Распутывая ремни рюкзака, я медлила уходить. Всё ждала, что сейчас Кош Невмертич что-то скажет, но он молчал, и я не вытерпела и спросила:

— И что теперь?

— Теперь? — он скрестил на груди руки, склонив голову к плечу. — Теперь вы идете на занятия, Краснова. Разве есть варианты?

— Нет, — ответила я с отвращением и от души хлопнула дверью, выходя из кабинета.

Остаток учебного дня я пыталась сосредоточиться на лекциях, но мне упорно думалось о другом.

Вот так — победить пятьсотлетнюю ведьму, преодолеть себя, и не заслужить даже нормальной похвалы?!

«Чудесно, Краснова, вы справились».

И это все?! Все, что он может мне сказать?..

Я ерзала на стуле, каждые пять минут поглядывая на настенные часы. Мне казалось, что ленты тянутся удивительно медленно. И проклятые стрелки ползли по циферблату так медленно, что не было никаких сил терпеть. Едва прозвенел звонок с последней ленты, я засунула учебники и тетради в рюкзак и пулей вылетела из аудитории.

Добежав до кабинета ректора, я остановилась в нерешительности.

Ну, прибежала, и что теперь скажу?

Почему вы не похвалили меня? Может мне медаль какая полагается?..

Может, отпразднуем?..

Может, у меня есть поощерение за то, что справилась с ведьмой? Желание, например?..

Нет, все глупости какие-то!..

«Краснова, не делайте глупостей», — прозвучал в моей голове холодный голос ректора.

Да я и сама понимала, что веду себя, как малолетка.

— Краснова, — прогудело над головой, и я испуганно шарахнулась.

Но рядом стоял всего лишь Трофим — огромный, с маленькими раскосыми глазками. Он оскалил крупные зубы, изображая добродушную улыбку, и сказал:

— Домой поедем? Кош Невмертич велел довезти.

— Домой? — переспросила я, облизнув пересохшие губы. — К бабушке?

— На Гоголевскую, — пояснил Трофим. — Поедем?

— Да-а… — я с трудом перевела дыхание, стараясь не слишком выдать свою радость.

Домой! На Гоголевскую! Домой к ректору!

Следом за Трофимом я вышла из института, и привратник даже не затребовал у меня пропуск.

Сидя в «Лексусе» на заднем сиденье, я прижимала рюкзак к животу, смотрела в окно, но не видела ничего — город проносился мимо меня сплошной серой лентой.

— А Кош Невмертич дома? — осмелилась спросить я, когда мы уже выворачивали во дворы.

— Дома, — подтвердил Трофим.

Я поймала в зеркало хитроватый взгляд маленьких глаз, но тут же отвернулась. Пусть смотрит, как хочет. Мне совсем не важно, что обо мне подумают. Особенно — какой-то водитель. Медведь.

Автомобиль остановился возле крыльца, я поднялась по ступеням и привычно открыла дверь — она была не заперта.

В кухне было пусто, и я заглянула в гостиную. Ректор сидел на диване, в расстегнутом пиджаке и белой сорочке, в брюках с наглаженными стрелками и держал высокий бокал. Картинка из рекламы какого-нибудь элитного парфюма или вина. Не хватало только красоткое в чулочках, которые лезли бы с двух сторон, припадая к ректорскому телу.

— Будете, Краснова? — Кош Невмертич отсалютовал мне бокалом. — Это «Шато» 1945 года. Хотя… вряд ли для вас это что-то значит.

— Я не пью, — покачала я головой, останавливаясь на пороге.

— Да вы что?! — весело изумился ректор и засмеялся. — Такой бузотер — и не пьет?

— Я ведь танцую, — меня насторожил его тон, а уж услышать про «бузотера» — это и вовсе оказалось обидным. Лучше тогда «колобок». — Это вредно танцору — пить и курить. Тонус мышц понижается, и дыхания не хватит

— Тогда для особых случаев — молоко, — объявил Кош Невмертич, поднимаясь с дивана и оставляя бокал на столе, где стояла бутылка из темного стекла, с красной оплеткой на горлышке и светлой этикеткой. — Сейчас принесу. Надо ведь отпраздновать нашу победу, — он опять засмеялся. — За нашу победу, Краснова!

Он вышел, а через некоторое время стукнула дверь холодильника. Я подошла к столу, взяла бокал и прикоснулась к его краю губами. Вино пахло сладко, но не приторно, а я на секунду закрыла глаза, представив, что именно так будут пахнуть губы ректора, если он поцелует меня… чтобы отпраздновать…

Раздались шаги, и я торопливо поставила бокал на стол.

Кош Невмертич вернулся, держа бокал с молоком, и вручил его мне с шутливым поклоном.

— За вас, Краснова, — он взял свой бокал и легонько стукнул его краем о край моего бокала.

Хрустальный звук заставил меня вздрогнуть. Точно так же захлопнулась камера Особой тюрьмы за ведьмой из Беневенто. И отчего-то мне стало тревожно, хотя тревожиться было уже не о чем.

— Ваше здоровье, — сказал Кош Невмертич и пригубил вино.

Я смотрела на него — такого красивого, могущественного, уверенного. Конечно, он сразу знал, что все закончится хорошо. Он был уверен во мне, в моих силах — больше, чем я сама в себе была уверена.

А я боялась… Трусила, как лягушка. Впрочем, я лягушка и есть.

Я отпила молока, даже не почувствовав его вкуса. А в этом доме молоко всегда было вкусным — фермерским, настоящим.

— Что молчите, Краснова? — спросил ректор. — Как дела на занятиях?

— Нормально, — пробормотала я, делая еще глоток.

— Скоро выйдет Барбара Збыславовна, — продолжал Кош Невмертич, — попробуете себя на превращениях. Чтобы уже всем и окончательно доказать, что семь процентов — это не приговор.

Я опять вздрогнула. Зачем он сказал про семь процентов? Напомнил, словно невзначай. Но разве этот человек делает что-то просто так? У него все продумано, все распланировано…

Сделав еще несколько глотков, я смотрела, как играет свет на выпуклом бочке бокала, когда Кош Невмертич шагнул ко мне и коснулся ладонью моей щеки.

Головокружение… Вспышка… Страх… Восторг… Надежда…

Я испытала все это в одно мгновение. Сейчас он поцелует меня… Вот сейчас…

Ректор медленно провел большим пальцем по моей верхней губе. Я закрыла глаза, задержав дыхание.

— У вас молоко на губах не обсохло, Василиса.

Я ждала поцелуя, а получила насмешку. Потому что эти слова в такой момент были настоящей насмешкой. Отшатнувшись, я обиженно уставилась на ректора. Он невозмутимо сел на диван, отпил еще вина и спросил:

— Полчаса хватит?

— Полчаса? — переспросила я почти тупо.

— Чтобы собраться, — объяснил он. — Трофим ждет, отвезет вас в «Иву».

Бокал в моей руке дрогнул, и молоко выплеснулось на паркетный пол. Я посмотрела на белую лужицу, а потом перевела взгляд на ректора.

— Вы… выгоняете меня?

— Что значит — выгоняю? Если помните, ваше проживание в моем доме было вынужденной мерой. Теперь опасности нет, можете вернуться в институт. У вас интернатное обучение в первом семестре. Забыли?

Вынужденная мера…

Я смотрела ему в глаза и пыталась разглядеть там вселенную, которую увидела однажды. Но глаза ректора были холодными — серые льдинки. Нет. Как два осколка серого хрусталя… Хрусталь невозможно растопить…

— Вы отчего такая потрясенная, Краснова? — спросил ректор без тени удивления. — Еще немного — и я решу, что у вас были на меня какие-то особые планы.

Поставив бокал на стол, я стояла, уронив руки, не зная, что сказать. Все вот так закончится? Раз — и меня выставили?

— Василиса, — мягко позвал меня ректор, и я с надеждой оглянулась, но он улыбался поверх бокала, — вам следует окунуться в жизнь «Ивы» с головой и не думать о глупостях. Уделить внимание учебе, развлекаться в свободное время с ровесниками.

— С ровесниками? — с трудом выговорила я.

— Да, — он сказал, как припечатал. — Не думайте, что я не вижу ваших чувств. Но это — ваша ошибка. Поверьте мне, как доверяли до этого. А меня, признаться, не прельщают девицы, похожие на плохишей.

Это было так же больно, как если бы он меня ударил. Я покраснела, потом почувствовала, что кровь отхлынула от лица, а потом помчалась вон из гостиной, по лестнице наверх, влетела в комнату, где жила последнюю неделю, и начала запихивать в рюкзак все свои вещи, что попадалось под руку — белье, носки, книги, зеркальце, присланное Ленкой…

По щекам катились слезы, я смахивала их рукавом, и рукав скоро промок насквозь.

Выгнал! Просто выгнал! Ему не нравятся плохиши!..

Я разревелась уже по-настоящему — от злости, от разочарования, от отчаяния.

Ему нравятся другие…

Конечно! В пиджачках, с локонами!.. В розовых чулочках!..

Марина Морелли.

Никакой ненависти между ними нет. Там любовь до гроба. Просто поссорились и мотают друг другу нервы. А я… а я всего лишь сунула нос туда, куда не следовало.

Наверное, я что-то забыла из вещей, но сейчас все это казалось неважным. Сбежав по лестнице, я промчалась мимо гостиной, выскочила на крыльцо, и взяла хороший старт через дворы, в обход «Лексуса». Возле машины скучал Трофим, и когда я пробежала мимо, он только растерянно сказал мне вслед: «Краснова, куда?». Я ждала, что меня будут догонять, но никто не преследовал, никто не кричал, чтобы я остановилась.

Никто.

Никто не пытался, никому не нужна.