Глава 31

— Краснова, попробуйте спеть? — предложение Слободана Будимировича вернуло меня за стол аудитории.

Студенты засмеялись, но преподаватель смотреть с улыбкой.

— Вы так задумчивы сегодня, — сказал он.

— Нет, что вы, — помотала я головой, предательски краснея при этом.

Я и в самом деле витала мыслями где-то очень далеко. Где-то рядом с ректром, который швырялся своими женщинами, как картами. Думая об отставке Морелли и Алисы, я то приходила в отчаяние, что на такого жестокого мужчину и глядеть опасно, то воскресала надеждой, что со мной-то все будет иначе…

— Попробуйте спеть, — повторил декан. — Вроде караоке. Вы поете, а я вам подыграю, — он держал в руках флейту.

— Но я не умею петь, — возразила я слабо.

— В любом случае, у вас уже «отлично» за год, — засмеялся Будимирович. — Так что вы ничего не теряете. А если сфальшивите — друзья вам простят.

Студенты засмеялись, и Царёв, глядевший на меня, как на яблочный пирог со сметанной корочкой, тут же подхватил:

— Не бойся, Василиса. Я когда первый раз пел — у Слободана Будимировича был какафонический шок!

— Извольте выражаться цензурно, — сказал Будимирович с притворной строгостью, снова вызвав веселье в группе. — Но Царёв правильно говорит, — сказал он, обращаясь уже ко мне. — Мы здесь не учим на оперных певцов. Мы пытаемся распознать тайные душевные потоки. А что лучше песни говорит о душе человека? Выходите сюда, смелее…

Мне пришлось выйти из-за стола и подойти к нему.

— Расслабьте спину, — командовал декан, — голову чуть повыше, плечи назад, чтобы развернуть диафрагму… Хорошо… теперь подумайте о чем-то приятном. Как на уроке потаенной магии, когда создаете иллюзию. Успокойтесь, загляните в себя… — его голос и правда успокаивал, убаюкивал, и все мои мучительные мысли сразу отступили. — Спокойствие, тепло, уют… что-то родное… близкое…

Сердечные терзания отошли на второй план, и я вдруг увидела бабушку, которая, полузакрыв глаза, слушает старинный романс про соловья, который летает неизвестно где и неизвестно где поет ночами. Играет пластинка — уже старая, заезженная, и свирельно-чистое пение иногда прерывается, бабушке приходится переставлять иголку проигрывателя на другую дорожку. Я много раз предлагала найти этот романс в интернете — там и инструменталка получше, и качество записи не в пример выше, но бабушка не хочет другой записи, потому что эта запись — голос ее матери, которая тоже пела в оперном. У нее тоже было колоратурное сопрано, как и у бабушки.

Я словно оказалась в квартире бабули, и одновременно словно услышала соловьиные переливы. Голос певицы и в самом деле напоминал соловьиные трели. Однажды мы с бабушкой слышали соловья — когда ездили в деревню летом. Ленка была с нами, и продрыхла всю ночь, а мы с бабулей сидели возле раскрытого окна — и слушали, слушали…

Я видела эту картину — огромную луну, озеро, и в то же время слышала старую пластинку с записью переливчатого голоса.

В какой-то момент я с изумлением поняла, что слышу свой собственный голос — это я пела старинный романс. Удивительно, что я прекрасно помнила все соловьиные переливы партитуры, и голос лился нежно-нежно, звонко и хрустально… И я стояла не в аудитории, а в ночном лесу, возле озера, в котором отражалась огромная луна. Где-то тихо вела мелодию флейта, а соловьи — настоящие соловьи! — заливались так сладко, что дух захватывало.

У меня и в самом деле перехватило дух, и я замолчала, тяжело дыша.

Миг — и ночной лес исчез. Я стояла в аудитории, а напротив меня сидели притихшие студенты.

— Краснова… — сказал потрясенно Будимирович, опуская флейту, — вы меня покорили и своим пением, и своей иллюзией. Еще немного — и я вам поставлю «отлично» и за следующий год.

— Обалдеть! — громко сказал Царёв, сидевший за третьим столом. — Соловьи — настоящие! И даже ветер был!

— Что? — декан повернулся к нему. — Вы тоже видели?

Царёв кивнул — он сидел, распахнув глаза, и выглядел не менее потрясенным, чем когда я сшибла его в воздухе, когда он летал в образе сокола.

— И я видел… — хрипло подал голос Козлов. — Ночь и луна — вот такая… — он раскинул руки на всю ширь, показывая, какая была луна.

— И я… — полетело с другой парты.

— И я.

— Я тоже видела…

Оказалось, что вся группа видела ночь, слышала соловьев, и Слободан Будимирович взволнованно потер ладони.

— Ну, знаете ли, Краснова, — сказал он нарочито возмущенно. — Или вы нас дурачите всех, или вы и в самом деле феномен. Я немедленно должен доложить об этом ректору.

Он ушел, а я вернулась на свое место, все еще переживая чудо, которое сама же создала. Не успела я прийти в себя, как вернулся Слободан и вызвал меня из аудитории.

Потрясения этого дня не закончились, потому что меня ждал ректор собственной персоной.

— Поедете со мной, Краснова, — сказал он. — Мне рассказали, что вы тут настоящее волшебство творите — иллюзию на тридцать человек разом.

— На двадцать четыре, — машинально поправила я его. — А куда мы поедем?

— Еще раз измерим ваш уровень, — объяснил Кош Невмертич, когда мы уже спускались по бесконечным лестницам на первый этаж. — Надеюсь, в этот раз вы не будете звать на помощь, и целовать мне руки, умоляя отпустить.

— Я и в прошлый раз не целовала, — сказала я, останавливаясь.

— Что такое? — ректор тоже остановился и нахмурился. — Вы обиделись?

— Не поеду, — сказала я тихо и упрямо.

— Вот так новости, — ректор развел руками. — Неожиданно. Причину позволите узнать?

— Там ваша эта, — сказала я мрачно. — В розовых чулках.

В серых глазах я увидела усмешку.

— Краснова, — терпеливо сказал Кош Невмертич, — ничего не бойтесь. Алиса Патрикеевна уволилась на прошлой неделе. Это огромная потеря для нашего кадрового аппарата. Она была очень хорошим специалистом.

— Уволилась? — я недоверчиво посмотрела на него.

— Вы едете? — спросил он.

— Да, конечно…

Второй заход в «печь» был не таким страшным. Я лежала смирненько, даже привязывать не понадобилось, а когда вынырнула из печи, увидела, что Кош Невмертич и новый научный работник — на этот раз молодой парень, чем-то неуловимо напоминающий Анчуткина — уставились на экран монитора.

— Что там? — спросила я, несмело подходя к ним.

— Семь процентов, — ответил парень недоуменно. — Класс «Цэ».

Ректор потер подбородок, а потом посмотрел на меня — серые глаза были вовсе не насмешливые, а задумчивые, затуманенные.

Кто же вы такая, барышня Краснова? — спросил он, но явно не ждал от меня ответа.

Да он и не мог его получить. Потому что я сама не знала — кто я.